Не родись красивой 222
Полина пошла встречать корову, и вместе с её уходом словно вспомнили о будничном: все поднялись, зашевелились, стали убирать со стола.
— Воды бы надо принести, — проговорила Евдокия, обращаясь к Фролу.
— Папань, ты сиди, сиди, я схожу, — тут же отозвался Николай.
Евдокия посмотрела на сына с живым, почти матерински-лукавым упрёком:
— Николай, забыл поди, как воду-то из колодца качать?
— Не забыл я, маманя, ничего. А если так, то заодно и вспомню.
Сказал это с лёгкой улыбкой, и в этих простых словах было столько родного, будто и не уходил он никуда, не пропадал.
Николай вышел. Ольга - за ним.
— Я вот здесь на крыльце посижу, — сказала она.
Николай согласно кивнул. Через какое-то время вернулся с вёдрами, полными воды. Нёс их ровно, уверенно, как человек, чьё тело помнит эту работу лучше всяких слов.
— Ну как? — спросила его Ольга.
— На колодце с тёткой Ниной встретился. Дядька Игнат подошёл. Всё разговоры разговаривает. Спрашивает, как служба.
— А ты?
— А я? А что я? Говорю, всё хорошо.
— Устала? — Коля взглянул на неё с заботой.
— Нет, немного, — проговорила она.
И после короткой паузы, будто долго подступалась к этой просьбе, тихо сказала:
— Коль, я хотела на амбар поглядеть.
— Пойдём.
Он сразу всё понял.
Здесь, в этом амбаре, она когда-то лежала — без памяти, беспомощная, привезённая ими с дороги. Николай сразу вспомнил всё так ясно, будто это было не в иной жизни, а вчера. Вспомнил, как они с Кондраткой по очереди дежурили возле её кровати. Как в ночной тишине прислушивались к её дыханию. Как он, склонившись, при свете свечи старался разглядеть бледное, красивое лицо барышни, казавшейся тогда существом почти неземным, вторгнувшемся в их грубую, крестьянскую жизнь из другого мира.
Теперь Ольга уже совсем не была похожа на ту барышню.
Жизнь прошлась по ней тяжело, беспощадно. Всё, что выпало на её долю, не имело ничего общего с судьбой богатой девушки, для которой когда-то, верно, были приготовлены иные комнаты, иные платья, иная дорога. Напротив, эта судьба будто нарочно делала всё, чтобы вытравить из неё прежнее, стереть, сломать, не оставить камня на камне от того далёкого, почти уже невероятного благополучия, которое когда-то могло быть в её жизни.
**
На другой день председатель, Степан Михайлович, дал Кондрату пролётку, и Кондрат с Ольгой поехали в город. Обоих ждала работа, и задерживаться дольше они не могли. Дом уже не шумел так, как накануне, но всё ещё жил отголосками недавней радости, будто стены не успели остыть от голосов, смеха и общего семейного тепла.
Петю по просьбе Евдокии решили оставить погостить хотя бы на то время, пока в деревне оставался Николай.
— Да можно и на всё лето оставить, — просила Евдокия. — Полинка вон какая невеста, справимся. Да и мальчонка большой. Зато по траве побегает, парного молочка попьёт. Чего ему там в этом городе маяться?
Говорила она с той горячей материнской убеждённостью, в которой уже было не одно только желание подольше подержать при себе внука, но и живая, почти детская радость от самой мысли, что в избе ещё какое-то время не будет пусто.
— Ну а что? Можно и оставить, — решил Кондрат. — Всё бабушке с дедушкой развлечение, а то и правда наша маманя совсем зачахнет.
Сказал это с лёгкой усмешкой, но за ней стояла и настоящая забота о матери. И раз Кондрат так решил, спорить Лёля не стала. Хотя в Ельске Петю, конечно, ждала другая бабушка. Договорились просто: Петька остаётся.
Петя был рад.
Полина тоже захлопала в ладоши от счастья, но больше всех радовалась Ольга. Только её радость была тихой, глубокой, спрятанной внутри. Она уже знала, что эти дни станут для неё настоящим счастьем. Потому что рядом будет мальчик, о котором она так долго тосковала, по которому скучала всем сердцем и который столько ночей подряд являлся ей во сне — то маленьким, беспомощным, то уже подросшим, живым, зовущим её одним своим существованием.
И от одной этой мысли у неё всё внутри наполнялось тёплым, щемящим светом.
Коля помогал родителям. Осматривал родительское хозяйство и всё яснее чувствовал, как руки сами тянутся к инструментам — что-то прибить, приколотить, поправить, подтесать. И хотя всё в доме и во дворе держалось добротно, по-хозяйски, его взгляд сразу цеплял каждую малость: где доска держится уже только на одном гвозде, где ступенька в погреб чуть качается, где что-то ещё терпит, но уже просит крепкой мужской руки.
И от этого в душе у него поднималось особое чувство. Он вдруг ясно понял, как соскучился по родному дому. По этим простым хозяйственным заботам. По запаху досок, земли, сарая, воды из колодца. По тому труду, который не казался ему тяжёлым, потому что был своим, домашним, понятным с детства.
Он видел и другое: как тяжело отцу одному управляться со скотом, следить, чтобы всё было в исправности, не запускать хозяйство. Раньше многое делалось будто само собой — потому что рук было больше, потому что рядом были сыновья, потому что всё держалось на общем мужском усилии. Теперь же Фрол тянул все мужские дела один, и Николай это почувствовал особенно остро.
Он поправил с отцом сушила, вычистил погреб, заменил прогнившие доски в бане. И каждая из этих работ ложилась на душу не утомлением, а тихим, тёплым покоем. Словно он на время вернулся не просто в родной дом, а в самого себя — в того Николая, каким был когда-то, до разлук, службы, лагерной жизни и всей той тяжёлой дороги, что пролегла между тогда и теперь.
Ольга наслаждалась Петей. Эти несколько дней были для неё словно дарованы свыше — тихо, без помех, без необходимости прятать свои чувства глубоко-глубоко. Никто не мешал ей быть с ребёнком рядом. И она жила этим всем сердцем. Рассказывала ему сказки, пела песенки, носила на руках, будто старалась наверстать всё то, что когда-то было отнято у неё.
Она попросила Колю сделать качели. И теперь качала мальчишку так, что он с визгом, смехом, с ослепительной радостью взмывал вверх. Петя заливался счастливым криком, а Ольга смеялась вместе с ним — легко, звонко, так, как давно уже не смеялась.
Николай издали наблюдал за нею и видел, как она преображается. Видел, как много в ней стало улыбки, света, смеха. И чувствовал даже, что её физическая сила будто прибавилась. Она без устали бегала с мальчишкой, играла, прыгала, возилась, и в каждом её движении было столько живой, тёплой радости, что сердце у него невольно сжималось. Будто рядом с Петей в ней открывалось что-то очень глубокое, настоящее, давно ждавшее своего часа.
А Евдокия тем временем всё не оставляла своей мысли.
Наедине с Николаем она плакала, уговаривала, убеждала его, чтобы они с Ольгой перебирались поближе. Говорила то мягко, то с надрывом, то почти шёпотом, будто надеялась не словами, так слезами растопить сыновнее сердце. Но Николай упрямо стоял на своём. Он объяснял, что в Перми у них работа, зарплата, что они уже привыкли, обжились, что им там нравится. И говорил всё это твёрдо, хотя самому от этих слов становилось тяжело.
Обнимая мать, Николай не мог сказать ей самого главного. Не мог открыть ту правду, которая стояла за его упорством. Он и сам был бы рад вернуться в родные края, под родное небо, к этим избам, к отцовскому двору, к земле, которую помнил каждым шагом. Но Ольге нужно было отмечаться. За её спиной лежал слишком тяжёлый, слишком опасный путь. Она чудом выжила. И теперь доля её была не так тяжела. Но её нужно было пройти до конца.
— Что же вы дите себе не родите? — шептала Евдокия.
— Господь не даёт, маманя, — отвечал Николай.
Сказав это, он сам чувствовал, как глухо и больно отзываются в душе эти слова. Он очень надеялся, что у них тоже будут дети. Ольга вместе с ребёнком могла воскреснуть заново. Воскреснуть не только телом, не только душой, но всей своей судьбой. И жизнь их тогда выровняется, наладится, станет полной. Такой, какой они оба её ждали и заслужили.
Продолжение.