Не родись красивой 221
Для матери семь классов уже были немалым образованием, а дальше начиналось что-то непонятное, лишнее, почти опасное, потому что уводило девку из дома не к мужу, не к семье, а в какую-то иную жизнь.
— Мамань, ну какой Полинке муж? — сразу возразил Кондрат. — Хочет девка учиться. Так надо только приветствовать.
— Знаю я, чего она хочет, — махнула рукой Евдокия. — К Митьке она хочет. Замуж. А какой из него муж? Гол как сокол. Ладно, хоть бы избёнка какая была. А то ведь сам на казённых харчах.
Эти слова она говорила уже не только сердцем, но и обидой. Всё, что раньше лишь тлело в ней, теперь вырвалось наружу: и тревога за Полину, и недоверие к Митькиной судьбе, и материнская досада на то, что жизнь упрямо уводит детей не туда, куда ей бы хотелось.
— Кондрат, скажи ты ей.
— Мамань, ну про замужество-то пока и речи нет. Говорим про учёбу.
Кондрат держался всё так же ровно, но чувствовалось, что и в нём начинает подниматься раздражение.
— Это она говорит про учёбу, а думает про замужество? – упрямо гнула свою линию Евдокия.
— И вовсе я про него не думаю! — тут же вставила свой голос Полина.
Вспыхнула, покраснела, но сказала с горячностью, почти с обидой.
— Не отпущу! — голос Евдокии дрожал.
И в её глазах то счастье, которое ещё недавно светилось от встречи с детьми, теперь сменилось болью. Материнская радость столкнулась с материнским страхом, и от этого ей самой было тяжело. Она будто уже видела, как изба пустеет ещё больше, как дочь уходит вслед за сыновьями, как старость подступает тише и ближе.
— Ну ладно, давайте поговорим об этом потом. Завтра, — тут же предложил Николай. — Маманя маленько подумает. И вообще незачем весь этот разговор было заводить.
- Больно уж смела стала, - Евдокия зыркнула на дочку, не в силах успокоиться сразу.
- Мамань, ну чего мне в деревне делать?
Мать поглядела на дочь с осуждением:
— Ишь ты, у всех дела, а ей нечего. Сиди и молчи, невелика птица!
Петька, услышав слово «птица», вдруг замер, словно это слово сразу зацепило что-то в его памяти. А потом неожиданно для всех начал говорить громко, чётко, с выражением, как маленький артист, которому самому в радость слышать собственный голос:
Воробей на землю сел,
Клювом крошки тихо ел,
С ветром спорил — не боялся,
Мал, да смелым оставался.
В избе сразу повисла тишина.
Она настала так внезапно, будто все разом забыли и про спор, и про обиду, и про тяжёлые мысли, только слушали этого маленького мальчика, который стоял посреди взрослых разговоров и так важно, так старательно выговаривал каждое слово. А когда он закончил, тишина лопнула весёлым смехом.
— Вот это у нас внучок, — проговорил Фрол. — Вот это умничек!
И в голосе его было столько гордости, будто Петька только что совершил великое дело.
— Вот это я понимаю, молодец! — кричала Полина.
А Петька, чувствуя на себе всеобщее внимание, сам весь засиял, захлопал в ладоши и засмеялся. Радость его была такой чистой, такой звонкой, что и взрослые невольно смягчились. Всё тяжёлое, что только что стояло за столом, на миг отступило, рассеялось перед этим детским смехом, перед этим маленьким стихотворением, так вовремя вылетевшим из Петькиных уст. И изба опять наполнилась живым, тёплым светом.
Евдокия обняла мальчонку, поцеловала его в макушку и счастливо заулыбалась. Но это счастье, как всегда бывало у неё, недолго оставалось спокойным. Материнское сердце тут же опять насторожилось, опять повернулось к своему неизбывному — к детям, к их судьбе, к будущему, которое ей всё хотелось увидеть полным, шумным, семейным.
Она обвела глазами сыновей, снох и, прижимая к себе Петьку, проговорила:
— А когда мы с отцом ещё внуков дождёмся? Одного-то на всех мало. Обычно девки как замуж выходят, так каждый год по дитю и прибавляют. Конечно, много ртов прокормить надо. Но вы-то, как я погляжу, живёте, слава тебе, Господи, совсем не в голоде. И одеты хорошо, и вон сколько всяких запасов привезли.
Говорила она вроде бы с привычной своей прямотой, почти ворчливо, но за каждым словом слышалось одно и то же: жажда жизни в доме, жажда детского смеха, жажда той полноты семьи, которой ей всё время не хватало. Ей хотелось, чтобы изба не пустела, а только наполнялась; чтобы старость не подступала тишиной, а отступала перед новыми голосами, новыми колыбелями, новыми маленькими руками.
— Маманя, да не волнуйся ты, — проговорил Кондрат.
— Как же не волноваться-то, сынок? — тут же отозвалась Евдокия. — Один мальчонка на всех нас. А нас ведь семь человек.
На этих словах за столом прошла тёплая, чуть смущённая улыбка. Но Кондрат уже смотрел на Лёльку. Смотрел красноречиво, с той тихой мужской уверенностью, за которой стояло заранее принятое решение.
— Ну, коли об этом разговор зашёл, — сказал он, — значит, так тому и быть. Скажу.
Лёля сразу вспыхнула. Щёки её залились краской, она потупила взор, и в этой её робости, в этом счастливом смущении было больше ответа, чем в любых словах.
— В начале зимы, мамань, жди пополнение.
Евдокия ахнула, закрыла рот рукой и поглядела на Лёлю. Впрочем, не она одна — все взгляды в ту же минуту обратились к ней. Лёля сидела счастливая, с той тихой женской стыдливостью, в которой уже не было смущения девочки, а было светлое, полное радости сознание своей новой тайны.
— Да, мы ждём ребёнка, — тут же сказал Кондрат.
Сказал просто, но в голосе его прозвучала такая крепкая, спокойная гордость, что Лёлька невольно подняла глаза и заулыбалась ещё светлее. В этом её взгляде было всё: и счастье, и ожидание, и та мягкая, глубокая нежность, которая уже начала жить в ней рядом с ещё не рождённым ребёнком.
— А вот это правильно. Зря ты, мать, плакала, — подал голос Фрол. — Баба что, курица. Кудахчет, говорит всё подряд.
- Вишь, и не напрасно, говорю, — не уступила ему Евдокия.
Сказала — и сама засмеялась сквозь слёзы. Засмеялись и остальные. Смех этот сразу сделал избу ещё теплее, ещё живее, будто сама радость разом всколыхнула всех и пошла от одного к другому.
— Значит, будет у нас ещё один племяш, — проговорил Николай.
И при этих словах Ольга вся сжалась и потупила взор. Никто, может быть, и не заметил бы этого мгновения, но сама она почувствовала его так остро, будто в сердце кто-то тихо, но больно коснулся старой, не зажившей раны.
Она очень хотела ребёнка. Очень хотела забыть Петеньку, вернее, ту мучительную пустоту, которую он в ней оставил. Хотела однажды почувствовать на своих руках маленькое тёплое тело, услышать своё материнское сердце уже не в боли утраты, а в живом, законном счастье. Но пока судьба не давала ей этого подарка.
Сидели долго, до самого вечера. Разговоры то разгорались, то затихали, снова поднимались, перетекали с одного на другое, и никто не спешил расходиться, будто всем хотелось продлить этот день, удержать его подольше в тёплых стенах избы.
Продолжение.