Знаете, есть библиотечная среда. В ней пахнет именно средой, а не книгами. Книги там стоят молча, а среда живёт. Это пыль, клей, лак, чьи-то губная помада на корешке, пакетик чая, оставленный за стопкой словарей. Ещё немножко лекарств.
В среду у меня утро тихое. До одиннадцати приходят разве что бабушки с детективами. После одиннадцати начинается остальное.
Я работаю здесь сорок один год. Сначала была абонементом, потом каталогом, потом отделом обслуживания. Теперь я почти на всё. Заведующая Юлия Михайловна летом выходит на пенсию. Я после неё, наверное, тоже. Может быть и раньше неё. Как пойдёт.
В то утро я разбирала возврат. Книги лежали стопкой в три уровня, и я по запаху определяла, дома их держали или на даче. У дачных запах был специфический. Мокрая бумага сохнет иначе, чем сухая.
Колокольчик над дверью звякнул. Я подняла голову.
Молодая женщина. Лет тридцати, не больше. В сером пальто с поднятым воротником, на ремне через плечо большая сумка с тетрадями. Учительница. Учительниц я узнаю быстрее, чем они говорят.
– Здравствуйте, – сказала она. – Мне бы найти сборник. Шестой класс, подростковая проза. Не из учебника, а сверх программы.
– Из учебника не из учебника, – я кивнула. – Что у вас есть свободного по часам? Час, полтора?
– Часа полтора есть.
– Тогда садитесь. Я принесу.
Я ушла в фонд. В фонде у нас холодно зимой. И сегодня было холодно, потому что апрель сдавал в одну ночь. Я взяла Пермяка, Алексина и Семёнову. Подумала, добавила Драгунского. Молодая выглядела как раз для Драгунского.
Когда я вернулась, она сидела за столом у окна. Рядом стопка её тетрадей. Сверху лежал дневник, не школьный. Толстый, в чёрной обложке. Старый.
– Спасибо, – сказала. – Какая хорошая подборка.
– Двадцать минут собирала.
– Я Маша. Мария Игоревна.
Я кивнула и записала в формуляр. Кашапова Римма Аркадьевна, библиотекарь, пишу год выдачи. Записала, поставила точку. И тут что-то у меня внутри коротко сместилось. Я подняла голову.
– Мария Игоревна. По отчеству. А фамилия?
– Что фамилия?
– Ваша.
Она удивилась. Вежливо. Так удивляются воспитанные, у которых смущение приучено сидеть тихо.
– Кагарлицкая.
– Кагарлицкая. – Я повторила. – Игорь Андреевич Кагарлицкий вам кто?
– Дед. Это мой дед.
И всё. Я закрыла формуляр.
Игорь Андреевич Кагарлицкий вёл у нас литературу с шестого по десятый класс. Невысокий, в сером пиджаке, с темно-каштановыми волосами, уложенными набок. Очки с тонкой металлической оправой. Он не просто строгий. Он был тяжёлый. Я его боялась. По правде, я его и сейчас немного боюсь. Вернее, не его. Памяти о нём.
– Вы у него учились? – спросила Маша. У неё был привычный ровный голос, и она его чуть приподняла.
– С восьмидесятого по восемьдесят четвёртый. Школа номер двадцать три.
– Точно. Двадцать третья. Он там как раз и был.
– Я знаю.
Я могла бы и не отвечать. Но я уже шла за вторым стулом, чтобы сесть напротив. Села.
– Мария Игоревна, я вам сейчас скажу честно. Вашего деда я в школе терпеть не могла. Совсем.
– Понимаю.
– Не понимаете. Никто, кто его не учил, не понимает.
Она кивнула. Дисциплинированно. Так кивают, когда приготовились слушать длинную чужую историю и не знают пока, удивляться ли в нужном месте.
– Он мне поставил двойку за сочинение на тему «Образ матери в творчестве Некрасова», потому что я в одной фразе пропустила запятую. Запятую. Не мысль. Запятую перед причастным оборотом. Двойку.
– Он за пунктуацию не любил скидывать.
– Он не скидывал. Он ставил. Двойку. На полстраницы красным написал: «Если не слышите интонации в собственном языке, любые мысли о матери неискренни». Так и написал. Я после той двойки месяц не могла писать. Вообще. Меня тошнило от вида тетради.
Маша смотрела на меня. Я не понимала по её лицу, что она думает.
– А ещё, – продолжала я, потому что меня уже несло, – он на выпускном сочинении мне поставил три. Я писала про Маяковского. Я готовилась всё лето. Я выучила тридцать стихотворений. Тридцать. И я писала в тот день вдохновенно, у меня на полях были выписки. Он мне поставил три. И написал одно слово. «Старайся».
– Только это?
– Только это. С этой троечкой я еле в институт прошла. Если бы не три, а четыре, я бы пошла на филфак. Ну, в общем, не пошла.
– А куда пошли?
– В библиотечный.
Маша молчала. Долго молчала. У неё на руках лежал чёрный дневник.
– Римма Аркадьевна, – она сказала, тише обычного. – Я после деда разбирала шкаф. Год назад. Дед умер в прошлом мае.
– Я знаю.
– Я нашла четыре дневника. Он вёл их с шестьдесят восьмого. Не каждый день. Когда было что записать. Тут восьмидесятые годы.
Она положила ладонь на обложку.
– Я не знаю, удобно ли. Я хотела вам показать одну запись.
– Мне?
– Я там, простите, искала про деда что-то для родственников. Случайно нашла про вас. Я не сразу поняла, что это вы. Поняла, когда вы фамилию назвали.
Я смотрела на дневник. Сорок лет назад я бы дёрнулась к нему обеими руками. Сейчас я сидела и не знала, что делать. То есть, знала. Боялась.
Маша открыла дневник. Закладка была красной шёлковой ленточкой, как у моей бабушки в молитвослове. Перевернула страницу. Развернула ко мне.
– Пятое июня восемьдесят четвёртого. Это после выпускного.
Я повернула дневник к себе. Рука у меня была в библиотечном креме, сухая, и пальцы под столом я сжала, чтобы не дрожали.
«5 июня. Сочинения вынесены. Сегодня труднее всего было с Кашаповой. Проверял её работу третий раз. По форме на четыре, по сердцу на пять. Поставил три. Знаю, что не простит. Девочка живая, поэтому и опасно. Если поставлю четыре, запомнит, что хвалят за чувство. Будет писать чувством, а голова не вырастет. Поставлю три, обозлится, начнёт читать всерьёз. У неё дорога не в авторы. У неё дорога в книги. Она это сама поймёт через десять лет. Мне при ней не оправдываться. Этому учили.»
Я дочитала до конца. Прочитала ещё раз. Подняла глаза.
В голове у меня в эту секунду оказалось сразу несколько разных лет. Тот выпускной, на котором я сидела в белой блузке, шитой матерью, и боялась трёх вещей сразу. Первый страх: что не сдам. Второй: что сдам, но не поступлю. Третий: всё моё детство прошло на одной мысли. Я писала и боялась, что напишу не так. И вот эта тройка, написанная им шариковой ручкой с тонким стержнем, поверх моего «уважаемое». Тройка, которая казалась мне приговором, оказалась ставкой. На меня. Сделанной без моего ведома. Без права отказаться.
Я не знаю, как такое носить в себе сорок лет, не зная, что носишь.
Маша смотрела на меня. У неё были его глаза. Не цвет, не разрез, а посадка. Глаза, которые умеют не отводить.
– Вы знали, – сказала я. – Что именно мне это нужно показать.
– Конечно. Я для этого специально пришла в эту библиотеку. У меня нашлось на той странице ваше имя. В нашем районе Кашаповых оказалось трое. Одна на Кирова в школе работает, одна на хлебозаводе технологом, и одна вы.
– А почему вы выбрали меня?
– У вас отчество Аркадьевна. И год рождения. Я по архиву проверила.
Я кивнула. Очень медленно.
Я держала дневник на коленях. Открытый.
– А почему он ничего не сказал? Мне. Хоть один раз.
– Дед говорил один раз. Если первого раза не услышали, повторять смысла нет. Это его слова. Он мне их в восемнадцать лет говорил, когда я с ним спорила про вуз.
Я медленно закрыла дневник. Кожаная обложка была мягкая. Чёрная. Без тиснений. Под обложкой потрёпанный край ленточки, которой он закладывал страницы. Той самой, шёлковой.
– Мария Игоревна. А он сейчас тут в дневнике ещё про кого-то писал?
– Ещё про двенадцать человек. С восьмидесятого по восемьдесят пятый.
– Про двенадцать.
– Да. Я нашла шестерых. С тремя получилось встретиться. Двое не захотели. Одна плакала. Один сказал, что давно простил, и закрыл дверь. Вы седьмая.
Я смотрела на её руки. Она перебирала пальцами по краю обложки. Так перебирают, когда не знают, что говорить дальше.
– Маша. – Я сказала. – Идите. Возьмите Пермяка, Алексина и Драгунского. Я к ним ещё Семёнову положу.
– А вы?
– Я останусь.
Она встала, медленно надела пальто. Дневник она оставила у меня на коленях.
– Это копия, – сказала. – Я для вас сделала. Оригинал у меня. Можете читать. Можете не читать. Но он ваш.
Колокольчик над дверью звякнул. Мария Игоревна Кагарлицкая вышла. У меня в библиотеке стало тихо.
Я подошла к каталогу и открыла ящик «К». Кагарлицкий Игорь Андреевич там не значился. У него не было ни одной написанной книги, потому что он сам не писал, а заставлял писать других. Мне сейчас это вдруг показалось смешным. Я первый раз за сорок лет улыбнулась его имени.
В одиннадцать пришла Юлия Михайловна. Я в этот момент перевешивала на стенде список новых поступлений.
– Римма. Что-то ты сегодня медленно.
– Да я тут одну запись разбирала, – сказала. – Старая запись. С восемьдесят четвёртого года.
– А, библиография на оцифровку.
– Хорошо.
Она ушла дальше в кабинет, к своему расписанию и звонкам. Я довесила список. Поправила табличку. Подобрала с пола скрепку и положила её в общую коробочку, где у меня все скрепки. Скрепка лежала косо. Я её хотела поправить. Так, чтобы голова к голове.
И стояла так, у каталога, с косой скрепкой в пальцах, сорок один год спустя.
Потом я её отпустила.