Знаете, я не люблю, когда чужие руки трогают мою работу. Юбку я подкалывала четвёртый день. Заказчица серьёзная, Зинаида Петровна, ходит в одном фасоне с восемьдесят пятого года, и всякий раз приносит ткань потолще, чем в прошлый раз. Я не жалуюсь. От неё у меня хлеб.
В то утро я шила и слушала, как гудит холодильник на кухне. Гудит он по-разному. Если громко, опять что-то с резиновой прокладкой у дверцы. Если тихо, никто к нему сегодня не подходил.
Телефон лежал на тумбочке. Раньше он звонил часто. Сейчас раз в неделю дочь, раз в две Света, племянница. Света работает в школе. В моей школе. Той, в которую я ходила сорок восемь лет назад.
– Тёть Тамар. Ты не занята?
– Занята. А что?
– У нас тут разбирают старый шкаф. В кабинете географии. Помнишь Николая Семёновича.
Я помолчала. Иголка ушла куда-то под подкладку.
– Так вот, – Света говорила быстро, как умела, когда сама себя стеснялась. – Там тетради нашли. Подписанные. Твоя есть.
– Чья?
– Твоя. Тамара Кузнецова. Седьмой «Б».
– Ну надо же.
Я положила юбку на стол. Иголка нашлась сама, воткнулась мне в палец, как будто за это утро у нас были свои счёты.
– Заехать? – спросила Света.
– Я заеду.
Школа моя стояла на улице, которая раньше называлась Восьмого Марта, а теперь Кунцевской. Так бывает с улицами. Им меняют имя, как платье. Сама улица не меняется. Дома стоят те же. Только на первых этажах теперь не швейные мастерские, а пункты выдачи.
Я ехала на автобусе. Сидела у окна. На остановке у поликлиники вошла женщина с сумкой. Сумка была тяжёлая, я видела по тому, как она её перекладывала с руки на руку. Я подвинулась.
– Спасибо, – сказала она.
– Да на здоровье.
И всё. Больше мы не говорили. До школы оставалось три остановки.
Школу я узнала не сразу. Узнала, конечно. Просто крыльцо было другое. И табличка. Вместо «Средняя школа № 14» длинная аббревиатура с цифрой и словом «лицей». Внутри пахло так же. Этого нельзя было не узнать. Краской, мокрыми тряпками, столовой и чем-то ещё, чему я никогда не находила слова.
Света встретила меня у вахты. Была в очках, с папкой, и казалась взрослой. Хотя ей сорок один, я знаю.
– Пойдём, – сказала. – Там у нас всё в кучу свалили.
Кабинет географии был на втором этаже, в конце коридора. Дверь открыта. Внутри две женщины помоложе разбирали книги, и пыль висела в столбе света от окна. У стены стояли парты, не те. Другие, современные, со светлой пластиковой кромкой, по краю которой ученики уже оставили свои следы шариковой ручкой.
– А старые куда? – спросила я.
– Давно списали, – ответила одна из женщин. – В девяносто восьмом, кажется.
– Жалко.
Я подошла к окну. Села за крайнюю парту. Не свою, но такую же: у окна, в правом ряду, последнюю. Седалище у пластика тёплое. У тех, старых, было холодное. На крышке у тех старых были чьи-то выцарапанные буквы. Какие именно, не помню. Помню, что были.
Светлана положила передо мной коробку.
– Вот, тёть Тамар. Тут твоя.
Я посмотрела на коробку. Картонная, с обтрёпанными углами и квадратом скотча сверху. Внутри стопкой лежали тетради. Зелёные обложки. На корешке имена выцветшим карандашом.
Я нашла свою. «Кузнецова Т. 7 "Б". 1976».
Тетрадь была тонкая. Я подняла её со стопки осторожно, как будто внутри могло что-то рассыпаться. Внутри лежали контурные карты, шесть штук. На первой странице Европа. На последней СССР, аккуратно прорисованный, с границами республик, нанесёнными моей рукой. Не моей нынешней. Той, четырнадцатилетней.
Я провела пальцем по штриховке. Аккуратная штриховка. Я помнила, как делала её. Карандашом мягким, и штрихи всегда в одну сторону, потому что мама однажды сказала: «Если штриховать в разные – получится дворняжка, а если в одну – человек». Я с тех пор так и делала. Не только на картах.
На полях третьей карты было написано не моей рукой:
«Тамара. У тебя глаз и рука. Береги это. Н.С.»
Я прочитала эту запись и почему-то посмотрела на стену. Стена была белая. Раньше она была голубая. Я это помнила, потому что в седьмом классе у нас тут висела карта мира, прикреплённая четырьмя кнопками, и кнопки на голубом были очень видно.
– Это Николай Семёнович, – сказала Света. – Я почерк сразу узнала.
Я кивнула. Не ей кивнула.
Я открыла тетрадь дальше. На карте СССР пометки были подробнее. В верхнем углу стрелочка указывала на штриховку Камчатки, и сбоку карандашом: «А вот тут попробуй мягче. Видишь, давление сильнее – линия теряет себя».
Я держала тетрадь в руках и не понимала, плакать мне или нет. Я не плакала. Села ровнее, заправила прядь и положила тетрадь на колени, как кладут что-то, что неловко держать в руках.
– Тёть Тамар, – Света подвинула стул, села рядом. – Ты не помнила?
– Я помнила, что он мне ставил тройки.
– Тройки?
– Ну, в общем, четвёрки. Никогда не пятёрки.
Света посмотрела на тетрадь. На той странице, где Камчатка, у меня правда стояла четвёрка. Жирная, обведённая дважды.
– И ты на него обижалась?
– Не обижалась. Терпела. Я в географии была никакая. Сидела вон там. – Я кивнула в угол у окна. – На последней парте.
Я говорила это и одновременно вспоминала, что на последней парте я сидела не из-за географии. Я сидела там, потому что меня туда посадила Любовь Григорьевна, классная, в четвёртом классе. За то, что я на классном часе сшила куклу из носового платка, и она ходила у меня по парте. С тех пор я там и оставалась. Меня никто не пересаживал. И я сама не просила.
– А он что, – Света спросила, – тебя как-то особо?
– Нет, – сказала я.
Я сказала это и поняла, что соврала. Не Свете. Себе.
Я вспомнила вот что. У нас в седьмом классе вели журнал погоды. Общешкольная дурь, кажется, с района: каждый класс отмечал три раза в день температуру, ветер, осадки. Журнал был большой, в твёрдой обложке. Вёл его кто-то один. Назначали обычно отличников.
У нас вела я.
То есть, меня назначил Николай Семёнович. На уроке. Сказал спокойно: «Кузнецова. У тебя получится. Я смотрел твою штриховку».
Я тогда обиделась. Думала: ага, потому что больше некому, остальные заняты, а я молчу в углу, и на меня свалили. Я месяц ходила в учительскую утром и днём. Записывала. Рисовала на полях маленькие солнышки и тучки. Карандашом. Аккуратно.
Один раз он подошёл сзади, посмотрел и сказал:
– Хорошие тучки.
– Спасибо.
– Не прячь руку.
Я не поняла, что он имел в виду. Я тогда писала и рисовала, не глядя на учителя, спрятав левую руку под стол, потому что у меня на левой был ожог от утюга, и я его стыдилась. Откуда он знал.
Потом я об этом не думала. Сорок восемь лет.
Я закрыла тетрадь.
– Можно я её заберу?
– Конечно. Я для этого тебя позвала.
Света держала папку, прижав к груди. У неё в школе всегда была папка. Даже когда ей было семь, она ходила со школьной папкой, потому что хотела быть, как взрослые. Сейчас она была взрослая. И папка была настоящая.
– А Николай Семёнович, – я спросила, – он жив?
– Умер. В двадцать первом. Я тебе тогда не говорила, потому что вы не близко общались. Думала: зачем тревожить.
Я кивнула.
– А семья у него осталась?
– Жена. Сын в Ярославле. Сестра.
– А сестра?
– Сестра живёт здесь. Тёть Тамар, ты её знаешь. Это Алла Семёновна, из аптеки на Лесной.
Я знала Аллу Семёновну. Я у неё двадцать лет покупала глазные капли. Я никогда не связывала её с географом. У неё другая фамилия.
– Ну надо же, – сказала я.
Я вышла из школы и шла пешком. Автобус мне был не нужен. Я шла и держала тетрадь под мышкой, прижав левой рукой, потому что правая у меня всё ещё с иголкой. Её я машинально воткнула в манжет блузки утром и забыла вынуть.
По дороге я зашла в аптеку на Лесной. Алла Семёновна была за прилавком. Я её видела такой же все эти двадцать лет. Я ей кивнула. Она кивнула мне. Я ничего не сказала. Купила шипучку от изжоги, которую брать не собиралась, и вышла.
Дома было тихо. Юбка Зинаиды Петровны лежала на столе. Я подошла, вытащила иголку из манжета, проверила, не запутала ли, и продолжила подкалывать. Шесть стежков. Семь. Восемь, и я остановилась на девятом, потому что забыла, какую сторону подкалывала.
Достала тетрадь. Положила её на полку, рядом с альбомом, в котором у меня выкройки за все годы. Раньше я думала: пусть лежит там. У меня на той полке Бурда восемьдесят девятого. У меня там в пакете моя свадебная фата. У меня там сейчас будет лежать и эта тетрадь.
Я посмотрела на полку. И сняла её обратно.
Открыла на той странице, где про штриховку. Прочитала ещё раз. «А вот тут попробуй мягче. Видишь, давление сильнее – линия теряет себя».
Я подумала: я ведь до сих пор так шью. Если давишь сильнее, линия теряет себя.
Положила тетрадь на стол, рядом с юбкой.
И стала кроить дальше.