Нас встретила женщина приятной полноты, невысокая, с черными волосами, собранными в пучок, и темными глазами с искорками доброты и веселья. Я поздоровалась и представила нас с Аркадьевым.
- Нам нужна Наталья, воспитательница, - и тут я понимаю, что так и не спросила ни ее отчества, ни фамилии. Это все Аркадьев виноват. Никогда раньше личные отношения не мешали моей работе. А сейчас я начинаю упускать важные моменты. Надо собраться. С чувствами разберусь потом, сначала надо разобраться с расследованием и найти Веру. - Простите, не знаю отчества.
- Наталья тут одна, и это я, и можно без отчества, - доброжелательно улыбнулась женщина. - Проходите, только обувь снимите. Садик в субботу не работает, но у нас занятия в кружках проходят - рисование, пение, танцы.
- Потрясающе, - проговорила я искренне, снимая полушубок и сапоги, - вы такие молодцы, так заботитесь о развитии детей. Вот и в Доме культуры и кружки, и ансамбли, и секции спортивные есть.
- Так и есть. Хотя старики недовольны таким воспитанием. Сейчас многие в стойбищах жить не хотят, выбирают поселки, а то и в города уезжают. И женщины-ненки не довольствуются больше только хозяйством и детьми. В родовых общинах оно ведь как было - мужчины пасут оленей, ходят на охоту. Женщины сидят с детьми и занимаются домашним хозяйством. Семьи крепкие, детишек много. Жилищный вопрос как-то никого не беспокоит. Живут себе в чумах по 10 человек, и никто никому вроде бы не мешает, и дети под присмотром, и старики не брошены… А тут у каждого свой дом.
Наталья говорила, а я не могла понять - ей что больше нравится, то, что ненцы стремятся к более комфортной жизни, или она сожалеет о том, что утрачиваются многовековые традиции.
- К десятилетнему возрасту детей уже приучают к труду. Мальчиков в пять-шесть лет тренируют ловить оленей, а в семь-восемь лет они начинают пасти оленьи стада. Мальчиков рано берут с собой на охоту. Девочки в шесть-восемь лет моют посуду, сами заплетают косички, учатся шить, выделывать шкуры. В 10 лет они должны уметь готовить. В 16-17 лет девушки сами шьют шубы, платья, обувь. Нас так воспитывали. Но мне больше нравится жизнь в поселке. Раньше у нас вообще тут жизнь кипела.
Мы с Сашей переглянулись. Все жители Усть-Порта вспоминали с сожалением об ушедших временах, когда в поселке «кипела жизнь».
- Ох, заболтала я вас, - засмеялась Наталья, как будто бисер рассыпался, - а вы же по делу пришли, да? Не на наш садик посмотреть. Тут и смотреть особо нечего, но нам обещали пристройку сделать к школе, с большим залом, спальнями и игровой комнатой, а то ведь как построили в 1942 году этот дом, так в нем и обитаем.
Мы прошли в комнату, где стояли маленькие столики и стульчики, а по одной стене лавочки, на которые мы с Сашей и сели. Пол был застелен ковром, в углу - шкаф с аккуратно сложенными игрушками.
Наталья устроилась на маленьком стульчике, и я начала задавать вопросы. Про учительницу Старостину ничего нового мы не услышали, а вот про пропавшего Лобова...
- Лешка Лобов? Он хороший парень был, собирался в техникум поступать в Норильске. Мы с ним вместе ехать собирались. Но вот как учительница пропала, он мрачный стал, сторонился всех. Только с Садыковым всё время по тундре мотался. Всё у них дела какие-то там были. Я ему говорила, что нам надо к поступлению готовиться, а он только отмалчивался. А потом журналистка эта приехала... - Наталья замолчала. - Она тоже про Зинаиду Викторовну всё расспрашивала, и Лешка от нее не отходил. Мне тогда обидно было. Мы же... дружили.
Она сказала это так, что мне всё стало понятно. Это была такая же дружба, как у нас с Сашкой - она любила, он дружил.
- Я ему тогда сказала, что, может, ты теперь в Красноярск с этой журналисткой поедешь, а он мне: «Может, и поеду, сил нет так жить». Как так? Разве мы плохо жили? А потом они пропали. А я в Норильск уехала. И после техникума сюда вернулась, хотя могла и в городе остаться. Но тут моя родина, я тут нужна.
Мы поблагодарили Наталью и пошли в Дом культуры. Заведующая встретила нас как старых знакомых, проводила в читальный зал, но связи не было. Мы так и просидели до вечера в библиотеке, обсуждая с Сашей события 1979 и 2009 годов. Можно, конечно, было позвонить по, так сказать, «городскому телефону», но не хотелось, чтобы подозреваемый услышал разговор.
Когда дали связь, я в первую очередь связалась со свекром и попросила генерала надавить на Хабибулина и местную власть, чтобы срочно нашли вертолет и выслали опергруппу в Усть-Порт. И сделать это я попросила как можно быстрее, вот прямо сразу после нашего разговора.
- Александра, ты уверена? Это же тебе не машину по Москве гонять, это вертолет, дорогое по нынешним временам удовольствие.
- Вы хотите, чтобы я в одиночку и без оружия задержала двух охотников, вооруженных карабинами? Боюсь, вы переоцениваете мои боевые качества, товарищ генерал.
- Ну-ну, товарищ подполковник, вот как раз это я тебе делать запрещаю, - строго проговорил свекор. - Поняла? А то я тебя знаю, сейчас начнешь там геройствовать. Слышишь? Запрещаю!
- Ой, что-то слышно плохо, связь тут ужасная... - отозвалась я и нажала на красную кнопочку.
Выждав время, чтобы генерал успел дозвониться в Норильск, я собралась набрать следственный отдел, но мой телефон сам зазвонил. Это был капитан Федечкин.
- Александра Ивановна! - орал в трубку Иван. - Тут такая движуха началась! Ой, вы же еще, наверное, не знаете! Тут такое...
- Капитан Федечкин! - гаркнула я. - Прекратить бестолковиться! Докладывайте четко, по пунктам, что происходит?
- Ага! Значит, первое - ребята сказали, генерал из Москвы звонил, нашему начальству разнос устроил. А наш шеф сказал оказывать вам всестороннюю поддержку. Я ему суть дела изложил, и он вызвал на работу криминалистов, и... - Федечкин сделал паузу. Был бы рядом - прибила бы. - Отпечаток, оставленный на разбитой керосиновой лампе, полностью совпал с отпечатками Садыкова с кружки, которую вы забрали из кабинета Астафьева. И скажу сразу - отпечаток свежий.
- Понятно, - кивнула я. Конечно, это ничего не доказывало, Садыков бывал на Медвежьей Лапе часто, но все-таки косвенная улика. - Что еще?
- В деле Старостиной три листа, и те ни о чем. Я выслал. В деле журналистки то же самое. Кто-то хорошенько все подчистил.
Я решила ничего не говорить капитану о своих подозрениях, абсолютного доверия к нему не было.
- Мне что теперь делать? - спросил Иван.
- То, что скажет твой непосредственный начальник, товарищ капитан. Скажи мне, Иван, домашний номер Хабибулина.
- Так он на месте сейчас, - отрапортовал Федечкин, но домашний номер начальника следственного отдела все-таки продиктовал.
Я решила отложить разговор с подполковником и изучить сначала документы по делу Старостиной и Поповой. Попросила Татьяну распечатать факс.
- Так, — протянула я, беря в руки лист, — уголовное дело по факту безвестного исчезновения гражданки Старостиной. Действительно, три листа, — я просмотрела эти листы и, не сдержав раздражения, ударила кулаком по столу. — Да как так можно? Нет даже перечня личных вещей, опрос свидетелей сводится к вопросам: «Когда видели последний раз гражданку Старостину?»
- Саша, ты чего? Ведь понятно, что и тогда приказали сверху всё спустить на тормозах. Кто родители у Старостиной?
- Отец — агломератчик, мать — фильтровальщица, - зло ответила я, заглядывая в документы. - Оба работали на Норильской обогатительной фабрике. Зинаида была единственной дочерью.
- Ну и что они могли сделать? — заметил Аркадьев, беря меня за руку. — Когда будет суд над убийцами их дочери, им обязательно надо сообщить, - твердо сказал он, и я была с ним полностью согласна.
Пришло время звонить Хабибулину.
- Ренат Алимджанович, Степанова. Мне нужны оперативники для задержания Астафьева, Садыкова и Каюмова, подозреваемых в убийстве ряда лиц. И чем скорее, тем лучше.
- Вот как у вас, москвичей, всё просто, - проворчал Хабибулин, - я вам опергруппу по факсу что ли вышлю? Это же надо с МЧС договариваться, у них рейс просить. А если окажется, что вы ошибаетесь? Кто отвечать будет?
- Я отвечаю за результаты расследования, - жестко ответила я. - Жду опергруппу.
Очередной день в Усть-Порте закончился. Саша проводил меня до дома Марии Ильиничны и скромно поцеловал в щеку. Я была ему благодарна, что он не стал поднимать тему наших отношений (хотя каких отношений-то? Их же пока нет), понимая мое состояние. А состояние было такое, как перед схваткой на соревнованиях по самбо. У меня никогда не было стартовой лихорадки, когда сводило мышцы лица, пульс становился бешеным, а движения стремительными. У меня была только боевая готовность: лицо энергичное, движения пластичны, речь живая, выразительная, пульс слегка повышенный.
Мария Ильинична наварила пельменей с олениной. Мы только сели ужинать, как раздался стук в дверь.
- Это кого же в ночь принесло? - спросила старушка, поднимаясь с лавки. - Может, твой помощник чего сказать забыл? - лукаво подмигнула она мне.
- Сидите, я открою, - вздохнула я, направляясь в сени.