Я взяла её пальто, потому что моё промокло насквозь.
Зашла на двадцать минут, отдать книгу. Книга была её, а лежала у меня всю зиму. Сестра открыла дверь и сразу отвернулась к плите. На плите кипело что-то с лавровым листом.
– Ты чего такая, мокрая?
– Дождь.
– Куртку дать?
– Любую.
Я взяла с крючка серое длинное пальто. Старое, ещё мамино, по-моему. Или Риммино. Я не помнила. Я просто знала, что в этой прихожей раньше висели мои вещи, а теперь висят её. Ну, в общем, давно не мои.
Я обернулась к зеркалу. Зеркало было моё. То самое, которое мама купила в восемьдесят шестом, в комиссионке за городом. Висело на том же гвозде. Гвоздь, наверное, забивал ещё отец.
Я застегнула пальто и вышла.
В автобусе ехали мокрые люди, пахло шерстью и чем-то жареным. Я положила руку в карман.
Там лежала визитка.
«Игорь Малахов. Агентство Дом плюс. Жилая недвижимость».
Снизу карандашом, аккуратно, женской рукой: «Чкалова 14, вт. 14:00».
Чкалова четырнадцать – это был мой адрес.
Я приехала к Тамаре, у которой жила второй год. Сняла пальто. Повесила в коридоре. Визитку положила на тумбочку, рядом со связкой ключей и расчёской. Потом поставила её обратно в карман. Потом снова достала.
Подруга спросила, чай или поужинаешь. Я сказала чай. Я выпила чай и пошла спать.
Уснуть не получилось.
Я лежала и думала, что, может быть, она просто узнавала цену. Ну, на всякий случай. Может, риэлтор сам пришёл. Может, это вообще не моя квартира, а соседняя. На Чкалова много домов. Чкалова длинная.
Я знала, что Чкалова четырнадцать одна.
Утром я набрала номер, не вставая с дивана. Хотя нет, я встала, прошла в коридор, у Тамары холодный пол, я стояла босиком. Я смотрела на щель под кухонной дверью и слушала гудки.
– Алло, Дом плюс, Игорь.
– Здравствуйте. Я по объявлению. Чкалова четырнадцать.
– А, да, есть такая. Двушка, седьмой этаж, под ремонт.
– Когда можно посмотреть?
– Во вторник в два уже занято. Могу в среду в шесть. Или в пятницу днём.
– Среда в шесть.
Я положила трубку. Стояла босиком. Чай остывал на кухне, я слышала, как подруга уронила ложку.
Седьмой этаж. У меня седьмой этаж. Двушка. Под ремонт – это потому что у меня обои с восемьдесят восьмого, я их так и не переклеила.
Я села на пол.
Тамара пришла из кухни. Положила руку мне на плечо.
– Чай?
– Сейчас.
Я сказала «сейчас», но не встала. Она постояла и ушла.
Я открыла телефон и нашла объявление за полминуты. Я знала, что искать. Заголовок был как у всех таких: «Светлая двушка, тёплый дом, ниже рынка». Цена стояла нормальная. Не низкая, чтобы не пугать. И не высокая, чтобы быстро.
Фотографий было восемь.
Я делала эти фотографии десять лет назад. Для страховки. Когда мама умерла, я переоформляла квартиру на себя, и в страховой попросили снимки. Я снимала на цифровой фотоаппарат, который мне подарил бывший муж. Снимки получались плоскими, со вспышкой. На одном – угол кухни, где у меня тогда ещё стоял мамин буфет. Буфета на нынешних снимках уже не было, но угол узнавался. На втором – окно гостиной, занавески в мелкий цветок. Занавески у сестры давно другие.
А на снимке – мои.
Вернее, не мои. Мамины. Теперь мои. И вот они в объявлении.
Я закрыла телефон и положила его экраном вниз.
Тамара принесла чай, поставила. Поставила и сахарницу. Сахарница была её, в синюю клетку.
– Ты бледная.
– Нормально.
– Что-то с Риммой?
– Нет.
Я сказала «нет», глядя в чашку. Она села за стол, помешала свой чай и не помешала сахар.
– Мне на работу к двенадцати, – сказала она. – Если что, я дома буду в семь.
Я кивнула.
Знаете, мне надо было сразу к ней поехать. Сразу же. Но я почему-то поехала на работу. У меня кладовщица в отпуске, я её замещаю. В кладовой пахнет резиной и картоном, и неоновые лампы жужжат над головой. Мне обычно нравится в кладовой. Там нет людей.
В обед я положила бутерброд на полку и забыла. Пришла за ним под вечер, бутерброд лежал, сыр успел подсохнуть. Съела как есть. На вкус было ровно никак.
Я думала о сестре медленно, по чуть-чуть, чтобы не спугнуть. Как будто, если думать спокойно, всё окажется не так страшно. Как будто это вообще не моё дело. Ну, показывает квартиру, ну. Бывает.
Не бывает.
Я закрыла кладовую в шесть, сдала ключи дежурной и вышла на улицу.
В шесть я была у её двери. У моей. Нет, у её. У моей.
Я не знала, чьей.
Я позвонила. Открыла Нелли, племянница. Школьница, пятнадцать лет. В наушниках. Сказала «привет, тёть», кивнула на кухню и ушла в комнату. Свою, бывшую мою маленькую.
Сестра стояла у плиты. На этот раз без лаврового листа. Просто пельмени.
– Мам, иди есть, – крикнула Нелли откуда-то из глубины.
– Сейчас, – ответила сестра, не оборачиваясь. – Тёть Вер, садись. Голодная?
– Я не есть.
Я положила визитку на стол. Прямо рядом с её хлебницей. Хлебница была мамина, эмалированная, с трещиной на боку. Трещина была там же, где десять лет назад.
Сестра посмотрела на визитку. Я наблюдала, как она смотрит. Она не вздрогнула. Она просто посмотрела, как смотрят на квитанцию, которую забыли оплатить.
– А, – сказала она.
– А.
– Ты в карман залезла?
– Я надела пальто. Случайно.
Она вытерла руки о полотенце. Полотенце было новое, я его не знала. Села напротив.
– Вер, ты не подумай.
– Я думаю.
– Это не то, что ты думаешь.
Знаете, в эту секунду я поняла одну простую вещь. Все разговоры в моей жизни делятся на два. На те, в которых тебе говорят правду. И на те, в которых тебе говорят «это не то, что ты думаешь». Других, ну, в общем, не бывает.
– Давно?
– Что?
– Давно показываешь.
– Полгода.
– Полгода.
– Я хотела тебе сказать.
– Хотела.
– Я же не продала. Я просто узнавала.
Я молчала. Сестра крутила в руках полотенце. Полотенце было синее, в петельках.
– Вер. Понимаешь. Я думала, узнаю цену, пойму, что к чему. Может, мы вместе. Может, скинем, тебе на что-то отдельное, мне на что-то отдельное.
– Скинем.
Я сказала это слово ровно. Как будто его вкус надо проверить отдельно.
– Это твоя квартира, я знаю. Я никогда.
– Десять лет.
– Что десять?
– Я живу у Тамары десять лет. Ты живёшь здесь десять лет. Когда мы с тобой в последний раз говорили, чья это квартира?
Она открыла рот. Закрыла.
– Мама сказала тогда.
– Что мама сказала?
– Мама сказала, что мы сёстры.
Я встала. Чай я не пила. Чай вообще не появлялся в этом разговоре.
– Ты приведёшь Игоря в среду в шесть?
– Я не знала, что ты.
– Ты приведёшь Игоря в среду в шесть?
– Нет. Хотя да. Я отменю.
– Не отменяй.
Я ушла, не закрывая за собой дверь. Дверь закрыла Нелли, я слышала уже на лестнице.
Я пошла пешком. От Чкалова до Тамары двадцать минут. Я шла сорок.
Дождя не было. Был тот мокрый воздух, который остаётся после дождя, когда асфальт ещё блестит, а с веток уже не капает. Я шла и думала про маму.
Мама нас всегда учила быть сёстрами. Это было её любимое слово. «Сёстры». Не «помогайте друг другу», не «любите», просто: «вы сёстры». Как будто это профессия. Как будто этим всё сказано.
Когда сестра развелась первый раз, мама сказала мне: «Возьми её к себе на месяц». Месяц превратился в шесть. Когда развелась второй раз, мама сказала: «Она же сестра». Тогда шесть месяцев превратились в полтора года. Я в этой квартире жила одна, после своего развода. Потом мама заболела. Я переехала к маме. Сестра осталась в моей квартире, временно, пока ты с мамой.
Мама умерла осенью. Через две недели после похорон сестра позвонила и сказала: «Вер, ты же понимаешь. Нелли только в школу пошла». И ещё сказала: «Ты не такая, как я. Ты справишься».
Я справилась.
Я помнила, как мама лежала в больничной палате последние дни. У неё были тёплые руки. Совсем тёплые, до самого конца. Она держала меня за запястье и говорила: «Вер, ты же не оставишь». Я говорила: «Не оставлю». Она говорила о сестре. Я это знала. Я кивала и говорила: «Не оставлю».
Я не сказала тогда: «А меня кто не оставит». Я тогда вообще не подумала об этом.
Я подумала об этом сейчас. На полпути от Чкалова до Тамары. Я остановилась посреди тротуара и подумала об этом. Какая-то женщина с пакетами обошла меня и буркнула что-то про «стоят посреди дороги». Я даже не обернулась.
«А меня кто не оставит». Я сказала это вслух. Тихо, но вслух.
Я переехала к Тамаре сразу после похорон. Она была у меня одна тогда. Сказала: «Поживёшь, пока вернёшься в свою. Как Римма устроится». Это «пока» получилось десять лет.
Знаете, у меня даже обиды настоящей не было все эти годы. Была какая-то ровная усталость. Как будто я не могла понять, на кого злиться. На маму нельзя, она умерла. На сестру – она же сестра. На себя – а что я. Я просто не настояла.
Я не настояла десять лет.
Я зашла в магазин по дороге, купила хлеб и сыр. Сыр был в плёнке, плёнка была липкая. Я несла сыр в одной руке, хлеб в другой. Пакета не взяла.
У Тамары горел свет. Я зашла, разулась, положила хлеб и сыр на тумбочку. Подруга вышла из ванной с полотенцем на голове.
– Ну?
– Да.
– Продаёт?
– Показывает.
– А.
Она ушла на кухню. Я слышала, как зажгла плиту, как поставила чайник. Я стояла в коридоре и смотрела на вешалку. На вешалке висело Риммино пальто. То самое.
Я сняла его. Положила на стул. И только потом пошла на кухню.
В среду я не пошла на работу. Сказала Тамаре, что у меня дела. Она не спросила какие.
Я приехала на Чкалова в одиннадцать. Открыла своим ключом. Этим ключом я не открывала эту дверь, наверное, восемь лет. Может, девять. Замок шёл туго, но шёл.
В квартире пахло пельменями со вчера. И ещё чем-то новым, не моим. Каким-то кремом для рук, что ли. Я не знаю.
Сестры не было. Нелли в школе. Я прошла по коридору, не разуваясь.
В большой комнате стояло её. Диван – её, я помнила, как мы его привезли восемь лет назад на грузовике. Шкаф – мамин, мой. Стол – мамин, мой. Тумбочка под телевизор – её. Телевизор – не пойми чей, маленький, плоский.
Я подошла к окну. Занавески были в мелкий цветок. Те самые, с фотографии. Десять лет одни и те же занавески. Они выгорели по краям, я заметила.
Я открыла шкаф. На полках лежали её вещи. Кофты, свитера. Среди них – мамина шаль. Серая, с бахромой. Шаль я в своё время оставила тут, в шкафу, и не забрала, потому что куда я с шалью у Тамары.
Я взяла шаль. Положила в свою сумку.
Из ящика комода я достала свою красную тетрадь, в которой когда-то записывала рецепты. Тетрадь лежала на дне, под её бельём. Я взяла тетрадь.
Из кухонного шкафа достала эмалированную хлебницу с трещиной. Положила её в большой пакет.
Знаете, я не плакала. Я ходила по квартире и собирала свои вещи, как ходят по чужой квартире после похорон. Спокойно. Методично. Без выбора. Берёшь то, что твоё.
В двенадцать пришёл слесарь. Я вызвала его утром. Молодой парень, в синей куртке. Он спросил, личинку или весь замок. Я сказала весь. Он сказал, полтора часа. Я кивнула.
Пока он работал, я сидела на кухне. Кран капал. Раньше не капал. Или капал, а я тогда не замечала, потому что я тут уже не жила.
В половине второго слесарь закончил. Дал мне три ключа на одной связке, новые, золотистые. Я заплатила.
Я положила два ключа в карман. Третий оставила на столе, рядом с хлебницей. Хлебницу я вытащила из пакета и поставила обратно. На своё место.
Не знаю почему. Поставила.
Потом подумала. И снова положила в пакет.
У меня была одна минута, когда я могла её там оставить. Хлебницу. И пусть бы стояла. Но я положила её в пакет. И застегнула пакет.
В без пятнадцати два я ушла. На двери прилепила записку. На обратной стороне квитанции, которую нашла в коридоре. Написала: «Замок поменян. Ключ у меня. Игорь не придёт в шесть, я отменила. Вещи вывези до субботы. В.».
В шесть сестра приехала. Я знала, что она приедет в шесть, потому что в шесть у неё заканчивалась работа. Она звонила в дверь. Потом стучала. Потом, видимо, прочитала записку. Потом перестала.
Я была не там. Я была у себя.
Вернее, у Тамары.
Тамара пришла в семь. Увидела пакет с хлебницей. Молчала.
– Я завтра съезжаю, – сказала я.
– Куда?
– Домой.
Она кивнула. Поставила чайник.
В пятницу я перевезла свои вещи на Чкалова. Их было немного. Сумка и коробка. И пакет с хлебницей.
Я зашла в квартиру. Сестры уже не было. Она вывезла своё за день. Соседка с пятого потом сказала, что вывозили на двух машинах, и Нелли плакала на лестнице. Соседка сказала это с интонацией, с какой обычно говорят «ну вы понимаете». Я кивнула.
Я расставила свои вещи. Хлебницу поставила на её место в кухонном шкафу. Тетрадь положила на полку. Шаль повесила на крючок в коридоре.
Занавески оставила. Те самые, с цветком, с фотографии. Они пока повисят. Потом сменю.
Чайник был её, она его забрала. Я поставила воду в кастрюле.
Когда вода закипела, я налила в кружку. Кружка была мамина, белая, с одной выщербленной точкой на ободке. Я её помнила.
Я села за стол. На столе лежал ключ. Не мой, тот, который я оставила. Сестра, видимо, его не взяла. Или взяла, а потом вернула. Не знаю.
Я положила ключ в ящик. В ящике лежала её ложка. Чайная, с гнутой ручкой. Я не помнила такой ложки. Видимо, её.
Я не стала её убирать.
Я налила чаю и села. Пар поднимался ровно. Я пила чай и смотрела в окно.
Я думала, что что-то почувствую. Ну, что-то. Облегчение, или вину, или горечь. Что-нибудь такое, что обычно говорят в таких случаях. А я просто сидела. И пила чай.
Кран всё капал. Завтра вызову сантехника. Или послезавтра. Когда-нибудь.
В соседней квартире кто-то включил пылесос. Звук был привычный, я его помнила с детства. У соседей всегда был пылесос в субботу. Сегодня, кажется, не суббота. Но в этом доме пылесос мог быть в любой день.
За окном проехал автобус. Тот самый, на котором я ехала десять дней назад в её пальто. Он шёл по Чкалова, мимо моего окна, и был почти пустой.