– Я, Власов Андрей Андреевич, генерал-лейтенант, командующий 2-й Ударной армией Волховского фронта. Так, по сохранившимся в немецких военных архивах документам, начинался протокол его первого допроса. Дата на бланке — 13 июля 1942 года. Место — штаб 18-й армии вермахта в Сиверской, под Ленинградом. А накануне, двенадцатого числа, в деревне Туховежи Оредежского района произошло то, о чём до сих пор спорят историки.
Давайте попробуем восстановить тот день максимально близко к фактам.
Как командующий армией оказался в чужой бане
Вторая Ударная армия к июлю 1942-го фактически перестала существовать. Любанская операция, начатая ещё в январе как попытка прорвать блокаду Ленинграда, к весне превратилась в классический «мешок». Войска увязли в болотах между Волховом и Мясным Бором. Узкий коридор, прозванный бойцами «Долиной смерти», немцы простреливали насквозь.
Власов принял армию в апреле, когда она уже умирала.
Это важно подчеркнуть: он пришёл не в наступающее соединение, а в обречённое. Предыдущий командующий, генерал Клыков, был тяжело болен и эвакуирован самолётом. Ставка искала, кем заткнуть дыру. Власов, герой битвы под Москвой, командир 20-й армии, тот самый, чей портрет печатали в «Правде», казался подходящей кандидатурой.
Он принял армию и через два месяца вышел из окружения один.
Не с остатками штаба. Не с боевой группой прорыва. Один — с ППЖ Марией Вороновой, поваром штаба. Они блуждали по лесам почти три недели, голодные, без карт, без связи. Вся техника была оставлена в болотах. Радиостанция — разбита собственными руками 25 июня. С этого момента Москва не знала, жив командующий или мёртв.
Деревня Туховежи, 11 июля
Вечером одиннадцатого июля двое измождённых людей постучались в окно крайнего дома деревни Туховежи. Мужчина в заношенном ватнике, женщина в гражданской одежде. Они попросили хлеба.
Хозяин дома, староста Степан Иванович Бродин (в некоторых немецких документах его фамилия записана иначе), накормил гостей и пустил переночевать. То ли в избе, то ли в бане — тут показания свидетелей расходятся. Но уже ночью он отправил мальчика в соседнюю Оредежскую волость: в деревне давно висело объявление о награде за поимку советских окруженцев.
Утром двенадцатого июля к дому подъехал немецкий патруль. Группа из 38-го пехотного корпуса, несколько солдат во главе с офицером.
Дальше происходит ключевая сцена, от которой зависит вся оценка произошедшего.
По показаниям самих немцев, зафиксированным в рапорте «О захвате генерала Власова» (этот документ хранится сейчас в Военном архиве ФРГ во Фрайбурге), Власов вышел из бани сам. В руке у него был документ. Он произнёс по-русски, а потом на ломаном немецком: «Не стреляйте, я — генерал Власов». И протянул удостоверение.
Вы наверняка чувствуете разницу. Не отстреливался. Не бросил гранату. Не застрелил ППЖ и себя, как того требовал приказ Ставки № 270 от 16 августа 1941 года. Он назвал своё имя.
За что староста получил обещанное: корову, пачку махорки и 500 рейхсмарок. Эти цифры тоже сохранились, в ведомости комендатуры.
Дорога в Сиверскую
От Туховежей до штаба 18-й армии — около 80 километров. Власова везли на штабной машине, под охраной, но без наручников. Это деталь, которую отмечали все немецкие офицеры, с ним общавшиеся: пленный держался спокойно, почти отстранённо. Не просил, не возмущался, не пытался торговаться.
В Сиверской его передали в отдел 1ц — разведку штаба армии.
Командовал этим отделом подполковник барон фон Ностиц-Валлвиц. Но сам допрос проводил капитан Вильфрид Штрик-Штрикфельдт — прибалтийский немец, выросший в России, свободно говоривший по-русски. Именно его фигура окажется решающей в дальнейшей судьбе Власова. Но об этом мы ещё поговорим.
Первый разговор начался вечером 12 июля и продолжался с перерывами три дня.
Что записано в протоколе
Сохранившиеся записи допроса, частично опубликованные немецким историком Йоахимом Хоффманом и в материалах нашего «Военно-исторического журнала», дают довольно подробную картину. Я разобью их на смысловые блоки, чтобы было понятнее.
Первый блок — формальный.
Власов назвал себя, подтвердил звание и должность. Дал возраст: 41 год. Место рождения: село Ломакино Нижегородской губернии. Происхождение: из крестьян. Партийность: член ВКП(б) с 1930 года. Ничего необычного — стандартные анкетные данные, которые пленный офицер и так обязан сообщить по международному праву.
Второй блок — военный.
Здесь начинается то, о чём потом спорили десятилетиями. Власов рассказал о состоянии 2-й Ударной армии подробно. Перечислил дивизии, указал примерные потери, назвал командиров. Описал, как армия погибала в болотах. Объяснил, почему прорыв 24-25 июня закончился катастрофой: не хватило снарядов, авиации, связи.
Строго говоря, эту информацию к тому моменту немцы и так знали. 2-я Ударная была уничтожена, пленных взяли тысячами, немецкая разведка имела полную картину. Власов не выдавал военной тайны первостепенной важности. Он объяснял то, что уже случилось.
Но он пошёл дальше...
Третий блок — стратегический.
На вопрос о силах Красной Армии в целом Власов дал оценку резервов, рассказал о формировании новых армий за Волгой, о промышленной эвакуации на Урал. По одним источникам, он назвал номера соединений второго эшелона. По другим — говорил лишь о принципах, не о конкретике.
Здесь показания немецких офицеров и позднейшие свидетельства самого Власова (уже на следствии СМЕРШа в 1946 году) расходятся. Мы можем лишь предполагать, где именно он остановился. Но сам факт, что командующий армией на вторые сутки плена обсуждал с врагом стратегические резервы Ставки, — задокументирован.
Четвёртый блок — самый важный.
Штрик-Штрикфельдт в своих мемуарах «Против Сталина и Гитлера», изданных в 1970-м, приводит реплику Власова, произнесённую ещё в Сиверской. Воспроизведу её максимально точно:
– Сталин уничтожил лучших командиров. Армия не умеет воевать, потому что некому учить. Я это видел под Киевом в 41-м. Я это видел здесь.
Штрик-Штрикфельдт, по его словам, спросил:
– Вы хотите сказать, что верите в поражение?
Власов, согласно мемуарам, помолчал и ответил:
– Я хочу сказать, что система, которая отправила мою армию в это болото, обречена.
Насколько можно доверять мемуарам немецкого офицера, который писал их спустя тридцать лет и сам был глубоко замешан в «власовском движении»? Вопрос справедливый. Штрик-Штрикфельдт пристрастен. Он ретроспективно выстраивал образ генерала-идейного противника сталинизма, а не сломленного окруженца.
И всё же одна деталь подтверждается и в немецких протоколах, и в советских допросах 1946 года.
Главная фраза
На третий день Власов сказал фразу, которую потом по-разному цитировали. Её смысл сводился к следующему: он не хочет возвращаться и готов обсуждать сотрудничество против сталинского руководства.
Вот это — действительно поворотный момент. Не пленение. Не рассказ о разгромленной армии. Именно эта инициатива.
Потому что, строго говоря, до этой реплики Власов был просто пленным генералом, каких у немцев уже набралось несколько десятков. Генералы Понеделин, Кириллов, Лукин, Снегов — все они попали в плен в 1941-42 годах. Никто из них не предложил немцам сотрудничество. Лукин, потерявший ногу, на аналогичных допросах отвечал жёстко и категорически отказался от любых предложений, хотя ему тоже намекали.
После той фразы Власова повезли из Сиверской в Винницу, в специальный лагерь для высших командиров РККА. Там с ним уже работали не армейские разведчики, а ведомство Розенберга и абвер.
Почему он это сказал
Этот вопрос занимал и занимает историков больше, чем сами обстоятельства пленения. Ответа, устраивающего всех, до сих пор нет.
Версия первая, советская: трусость и карьеризм. Испугался ответственности за разгром 2-й Ударной, понял, что в Москве его ждёт трибунал, и решил сменить сторону. Эта версия была официальной до начала 1990-х.
Версия вторая, либеральная: идейное противостояние сталинизму. Якобы Власов давно копил несогласие, а плен лишь освободил его язык. Эта версия опирается в основном на мемуары Штрик-Штрикфельдта и показания самого Власова на суде в 1946-м, где он мог говорить что угодно.
Версия третья, промежуточная, которую сейчас разделяет большинство серьёзных исследователей: сочетание факторов. Шок от разгрома армии, страх перед сталинским трибуналом, усталость, ощущение безнадёжности советского сопротивления летом 1942-го (напомню, именно тогда немцы рвались к Сталинграду и на Кавказ, и казалось, что всё кончено), плюс персональная психология — амбиции, обида, желание остаться значимым.
Я не берусь судить. Это дело суда, и суд своё слово сказал в 1946 году.
Что остаётся
Для меня эта история — о цене одного решения. Не того, которое он принял в бане под Туховежами, подняв руки. Тысячи офицеров попадали в плен при худших обстоятельствах. И не того, которое принял, когда назвал немцам номера дивизий: это тоже, увы, делали многие сломленные люди.
А того решения, которое он принял на третий день в Сиверской, когда произнёс ту фразу.
Вот что важно понимать: между пленом и предательством есть шаг. Его делают не все. Его не сделали Лукин, Понеделин, Кириллов, сотни полковников и майоров, прошедших через те же кабинеты абвера. А Власов сделал.
Протокол первого допроса хранится в архиве Фрайбурга. Копии — в ЦАМО, в фондах трофейных документов. Любой исследователь может заказать и прочитать. Там нет героики, нет подлости крупным планом, нет моральных оценок. Есть сухие вопросы немецкого офицера и обстоятельные ответы советского генерала.
Иногда документ страшнее любого приговора.
Дорогие читатели, если статья понравилась, жмите 👍 и подписывайтесь – так вы очень поможете каналу. Очень Вам благодарен за поддержку.
Читайте так же:
-------------------
«Самый провальный маршал СССР»: Почему Сталин приказал его расстрелять
Чем Жуков обидел героя взятия рейхстага, "водрузившего" над ним знамя Победы
Почему три дивизии СС бежали сдаваться в плен американцам, а в итоге пришлось сдаться Красной армии