Продолжение воспоминаний художника Василия Васильевича Верещагина
На новом нашем обсервационном пункте (здесь защита Самаркандской цитадели) мы расположились отлично. Казак мой, разыскавший меня и не захотевший отстать от барина, был послан за бывшими у меня сигарами, а Николай Николаевич Назаров велел принести хлеба и водки. Закусили и закурили по сигаре, что за роскошь! Сигары произвели такой живительный эффект, что я купил еще ящик и раздал всем ближним постам, - везде задымили.
Тут принесли нам всем щей и мы подкрепились. Назаров со всей своей командой расположился в тени сакль, а я с охотниками держался больше на стене, где тешился стрельбой: нет-нет, да и имеешь удовольствие видеть, как упадет подстреленный зайчик.
Одного, помню, уложил сосед мой, но не на смерть. Упавший стал шевелиться; солдатик хотел прикончить его, но товарищи не дали.
- Не тронь, не замай, Серега!
- Да ведь он уйдет.
- А пускай уйдет, он уж не воин.
И точно. Тот ушел, но с хитростью и, вероятно, в полной уверенности, что перехитрил-таки нас. Упав на перекрестке улиц, близ стены, он стал медленно перекатываться с боку на бок, чтобы не возбудить нашего внимания, и так, перекатываясь понемножку, докатился до укрытия, где приняли его несколько рук, вполне, вероятно, уверенных, что "уруса надули", и никому, разумеется, в голову не пришло, что урус Cepera и многие другие урусы могли бы добить, но не захотели, по правилу "лежачего не бьют".
Исключая, впрочем, такие отдельные случаи маленькой сентиментальности, "наши спуску не давали"; но и "те угощали нас". Выстрелы все шли из сакль, откуда ружья были, через маленькие отверстия, постоянно нацелены по "известным" пунктам цитадели, где показывались наши. Очень часто, пули метко ударялись в самые амбразуры, только что сделанные нам в этом месте саперами.
Раз, помню, ударило в песок амбразуры, именно в тот момент, как я готовился спустить курок. Всю голову мне засыпало песком и камешками. Я не утерпел и схватился за лицо руками.
- Снимайте его, - закричал Назаров снизу, думавший, что я ранен. Другой раз, нацеливаясь, я переговаривался с одним из соседей. Слышу, удар во что то мягкое, оглядываюсь: мой сосед роняет ружье, пускает пузыри и потом кубарем летит со стены.
Назаров с двумя молодыми офицерами, имена которых я забыл, расположился совсем по-домашнему. После одной чарки, он велел "обнести солдатам по другой", по обыкновению смеялся, забавлялся с ними, причем шутки его были часто очень скоромного свойства, если судить по тем непечатным выражениям, которые иногда долетали до наших амбразур, и громкому хохоту солдат. Можно было подумать, что опасность миновала.
Впрочем, эта "крепостная идиллия" продолжалась недолго. Скоро, по направлению Бухарских ворот раздались и знакомые "штурмовые крики" и перестрелка, а затем прибежал и солдат с просьбой "о помощи, - очень уж наседают".
Назаров, оставив на этой "угловой квартире" наблюдательный пост, сам беглым шагом направился к воротам. Начальствовавший там офицер добровольно передал ему команду, точно также, как и саперный штабс-капитан Черкасов со своими саперами. Штурм опять отбили. Стало вечереть. Поставили медный чайник, расположились пить чай, но не тут-то было - опять нападение.
Мне невольно вспомнился утренний чай, стоявший еще, вероятно, недопитым в моей комнате, вспомнился и "афганец", которому не пришлось дописать ноги и по всей вероятности и не придется.
В этот раз враги наши отошли что-то очень скоро, но вслед за их уходом, показался за воротами дымок. Ах, подлецы, они зажгли их! Так и есть. Скоро сильное пламя обрисовалось на потемневшем уже воздухе. Как только ворота рухнули, новое сильнейшее нападение, на этот раз долгое, настойчивое. Стреляли чуть не в упор. Шум и гвалт были отчаянные; в этом гаме я кричу солдатам, без толку стреляющим на воздух: - Да не стреляйте в небо, в кого вы там метите?!
- Пужаем, Василий Васильевич, - отвечает один пресерьезно.
Помню, я застрелил тут двоих из нападавших, если можно так выразиться, по-профессорски.
"Не торопись стрелять, говорил я себе, положи сюда ствол и жди". Я положил ружье на выступ стены; как раз в это время "халатник", ружье наперевес, перебежал дорогу, перед самыми воротами; я выстрелил и тот упал, убитый наповал.
Выстрел был на таком близком расстоянии, что ватный халат на моей злополучной "жертве" загорелся, и она (т. е. жертва), медленно горевшая в продолжение целых суток, совсем обуглилась, причем рука, поднесенная в последнюю минуту ко рту, так и осталась, - застыла.
Эта черная масса валялась тут целую неделю, до самого возвращения нашего отряда, который весь прошел через нее, т. е. мою злополучную "жертву". Другой упал при тех же условиях и тоже на повал.
- Ай да Василий Васильевич, - говорили солдаты, - вот как старается за нас.
"Нет худа без добра". Как только ворота прогорели, Черкасов устроил отличный, совершенно правильный бруствер из мешков, к которому поставили орудие, заряженное картечью. Тут "разговор" пошел у нас несколько иной.
Было уже темно, упавшие бревна и доски ворот еще ярко пылали. Назаров разместил солдат так, чтобы их не было видно, лишь штыки блестели в темноте. На виду, в середине, было только орудие с прислугой и офицером; белые рубашки и китель которых, ярко блестели, освещенные пламенем. Вот приближается шум ближе, ближе, обращается в какой-то "хриплый рев" многих тысяч голосов с возгласами: Аллах! Аллах!
Вот показались передовые фигуры, они зовут других; никто из них не стреляет, в руках шашки и батики; как бараны с опущенными головами, бросаются они на ворота и на орудие... - Первая! - раздается звонкий голос поручика Служенко. Ужасный гром орудия, затем молчание - ничего не видно, дым все застлал, и через минуту или две, далеко вдали начинают раздаваться голоса; отхлынули, начинают, вероятно, сводить счеты, браниться, попрекать друг друга, а мы-то рады!
Долго продолжались эти нападения, каждый раз с новым азартом; очевидно, было, что они, во чтобы то ни стало, хотели овладеть крепостью, но, недисциплинированная масса, каждый раз не выдерживала картечи на близком расстоянии и отступала.
Впрочем, и было от чего отступать, хотя нам иногда и видно было, как они сразу подхватывали и подбирали своих убитых, но одних павших, около самых стен и которых подобрать было невозможно, оказалось на другой день, такое множество и на сильном солнце они подняли такое зловоние, что надобно удивляться, как у нас не завелось какой-нибудь заразной болезни.
Как поутихло, мы сделали вылазку, главной целью которой была невдалеке находившаяся мечеть; из нее, как из твердыни, направлялись все нападения на нас. Удостоверившись, что неприятель отошел, мы тихо вышли ночью прямо к этой негодной мечети; живо собрали сухого дерева, разложили костры и запалили.
То же самое сделали мы и с несколькими, близ самых ворот стоявшими саклями, наиболее нас душившими. В одной из них нашли мы рыжую туркменскую лошадь; решили "подарить ее мне", но я отклонил эту честь, отдал лошадь артели, а у артели купил за 40 рублей. Здесь мы тоже живо запалили все, что могло гореть.
Говорили шепотом, в темноте только и слышно было: "Николай Николаевич, Василий Васильевич, вот сюда петушка живо, живо". Замечательно, что Назаров был на вылазке в туфлях и не столько, думаю, из забывчивости, сколько из полного равнодушия к опасности, - стоит ли беспокоиться надевать сапоги, раз вечером снял уже их.
Когда огненные языки взвились, мы наутек, да и пора была: пожар заметили и стали приближаться голоса. Видно пробовали тушить, но не могли одолеть огня, который разгорался все пуще и пуще. Опять стали нападать на нас, но с еще меньшим успехом, так как теперь вся местность была освещена.
Поработала за эту ночь наша пушка и ее милый командир Служенко. Под звонкие выкрикивания его: "первая, первая" я так и заснул. Раздобыв досок, мы расположились вповалку на песке, на улице; с готовым ружьем при бедре, несмотря на жесткость импровизированного ложа и великое множество солдатских блох, я заснул, как праведник.
Далеко за полночь, сильный непривычный шум разбудил меня, это рухнула подожженная нами мечеть. Мы взошли на стену полюбоваться на "дело наших рук"; ночь была прелестная, воздух тихий, небо звездное; так как часовые все были на своих местах и зорко смотрели кругом, то мы, потолковав, снова заснули.
С раннего утра начались приступы то у нас, то далее, где мы были вчера, а то и еще далее, у главного входа в город. Тут, в воротах, тоже стояло орудие, но в несравненно выгоднейшем против нашего положении, так как нельзя было войти в крепость иначе, как по мосту, переброшенному через ров, значит, сюрприза не могло быть.
Если не ошибаюсь, эти ворота назывались Джузакскими, начальствовал тут капитан Щеметило, чистокровный хохол и прекрасный человек. В оба эти места, Назаров, послал раз подкрепление, когда им пришлось туго; даже хорошо было видно, как на наше вчерашнее местопребывание велась атака, как масса атакующих, бегом, с криком "ура" поднялась до гребня и потеряв несколько убитых и раненых, стремительно же утекла назад.
Стало и у нас, и везде затихать. Николай Николаевич сманил меня "пойти поесть кисленького", как он называл борщ и щи, к нашим купцам, давно уже давшим нам знать, что "во всякое время кушанье будет готово", и велел "немедленно дать знать ему, если будет хоть малейшая опасность".
Купцы, наши русские, приехавшие в Самарканд для начала торговых сношений, не рады, конечно, были, что попали в такую передрягу. Один из них, Трубчанинов, доверенный известного Немчанинова, по торговле чаем, был храбрее прочих: он приходил даже со своим охотничьим ружьем, в красной рубашке, к нам на стены; но другие страшно перетрусили и как только начиналась пальба, зажигали свечи перед иконами и начинали все, на коленях, молиться Богу.
Так как пули стали залетать в двери, то они должны были перенести место моленья в другой угол, а когда некоторые большие фальконетные пули, калибра маленьких ядер, пробили крышу, то пришлось и еще раз переносить моленье в третье место.
Они накормили и напоили нас, послали водки для солдат, также как и несколько ящиков сигар, с которыми я, после, обошел вдоль стен и оделил всех желавших. Они признались нам, что "пальба и крики их страшно пугают и заставляют постоянно ждать, что вот-вот пожалуют гости".
Больные и раненые наши помещались на "тронном" дворе, но навесные пули из города попортили многих раненых и чуть не убили доктора, так что часть их перевели в сакли, как раз около купцов, чем окончательно лишили тех покоя; "стоны их и день и ночь надрывали душу", как говорил мне Трубчанинов.
