Воспоминания художника Василия Васильевича Верещагина
Все мы, "завоеватели Самарканда", следом за генералом Кауфманом (Константин Петрович фон), расположились во дворе эмира; генерал в главном помещении, состоявшем из немногих, но очень высоких и просторных комнат, а мы, штаб его, в саклях окружающих дворов, причем приятелю моему, генералу Головачеву (Николай Никитич), пришлось занять бывшее помещение гарема эмира, о котором тучный, но храбрый воин мог, впрочем, только мечтать, так как все пташки успели, разумеется, до нашего прихода улететь из клеток.
Были слухи, что бухарский эмир собирается отвоевать город с армией в 30-40 тысяч двигается на нас. Кауфман собирался выступить против него, а покамест посылал отряды по сторонам, чтобы успокоить и обезопасить население окрестностей ново-завоеванного Самарканда.
Генерал Головачев ходил занимать крепость Каты-Курган; я сделал с ним этот "маленький поход", в надежде увидеть хотя бы теперь "битву вблизи", но кроме пыли ничего не увидел: крепость сдалась без боя, к великому огорчению офицеров отряда. Начальник кавалерии Штрандман (Карл Карлович) так рассердился на "мирный оборот дела", что просил генерала "передать ему послов", пришедших с известием "о сдаче крепости и изъявления покорности", для внушения им храбрости.
Дело, которого так пламенно желал отряд, ускользнуло из рук, а с ним и награды, отличия, повышение - грустно!
Пистолькорс (Александр Васильевич), бравый кавказский офицер, послан был с отрядом поколотить массы узбекского войска Шахрисабза и Китаба, придвигавшихся с юго-восточной стороны. Побить-то он их побил и по праву всех победителей даже ночевал на поле битвы, но когда двинулся назад, неприятель снова насел на него и, как говорится, на его плечах подошел к Самарканду.
Генерал Кауфман и мы за ним выехали навстречу возвращавшемуся отряду, но уже в предместье города нас встретили выстрелами, а в окружающих садах завязалась такая живая перестрелка, что пришлось, часть бывших с нами казаков тут же послать в атаку, чтобы отвратить опасность от самого командующего войсками; мы с некоторым конфузом воротились.
Многие из офицеров отряда выражали неудовольствие на эту победу, смахивавшую на отступление, и я слышал, что полковник Назаров, храбрый офицер и большой кутила, громко называвший последнее движение к Самарканду бегством, был посажен Кауфманом под арест, с воспрещением участвовать в будущих военных действиях.
Туземцы ободрились этой "как бы удачей", в сущности сводившейся к тому, что неприятель, не будучи "разбит на голову, а только поколочен", немедленно же снова собрался и заявил о себе, как это всегда на востоке бывает.
Как бы то ни было, стали настоятельно ходить слухи о том, что город окружен неприятелем. Мы, молодежь, впрочем, были совершенно без забот; мне и в голову не приходила мысль, как о более или менее отдаленной опасности для всего отряда, так и о немедленной опасности для себя лично.
Каждый день я ездил с одним казаком по базару и по всем городским переулкам и закоулкам и только долго спустя понял, какой опасности ежедневно и ежечасно подвергался.
Еще до выхода командующего войсками, при проезде городом, невольно бросались в глаза по улицам кружки народа, преимущественно не старого, жадно слушавшего проповедовавших среди них мулл; в день возвращения отряда Пистолькорса проповеди эти были особенно оживлены, явно было, что народ призывался "на священную войну с неверными".
Когда мне вздумалось раз, для сокращения пути к цитадели, свернуть с большой базарной дороги, на одном из поворотов открылся большой двор мечети, полный народа, между которым ораторствовал человек в красной одежде, очевидно, посланец бухарского эмира (Музаффар).
В довершении всего я встретил моего приятеля, старшего муллу мечети Ширдари, идущего по базару и жестами, и голосом возбуждавшего народ.
- Здравствуй, мулла - сказал я ему; он очень сконфузился, но вежливо ответил и волей-неволей, перед всеми, должен был пожать протянутую ему руку.
Мне так надоели песок и пыль, которые я видел везде вместо сражений, что я решил уехать из Самарканда, с первой оказией, и направиться в путешествие по Кокану, почему и распрощался с генералом Кауфманом. Однако, на следующий же день по уходе его, объявлено было, что оказия не скоро представится, так как, из опасения окружавших города шахрисабзцев, пришлось бы посылать целый отряда прикрытия, а у нас всего на всего в крепости, для защиты стен, тянувшихся на 3 версты, было 600 человек гарнизона.
Еще через день, рано утром, забежал в каморку, которую я занимал во дворе самаркандского дворца, уральский казак, майор Серов (Василий Родионович), оставленный заведовать туземным населением. Он упрашивал не ходить более в город, кишащий будто бы вооруженным народом, уже открыто враждебным нам. "Шахрисябзцы-де подходят к городу, надобно ждать бунта и, вероятно, нападения на цитадель".
- Бога ради, не выходите за крепостную стену, - уговаривал он меня; вас убьют, вы пропадете бесследно, нельзя будет и доискаться, кто именно убил.
Признаюсь, я все-таки, и на этот раз не поверил существованию опасности и поехал бы опять в город, если бы не этюд с одного персиянина из нашего афганского отряда, за который только что накануне принялся.
Предсказания относительно подхода неприятеля со стороны ханства сбылись не далее, как на следующий же день: выйдя рано утром из моей сакли, я увидела все наше крепостное начальство с биноклями и подзорными трубами в руках.
- Что такое?
- А вот посмотрите сюда.
И в бинокль, и без бинокля ясно было видно, что вся возвышенность Чупан-Ата, господствующая над городом, покрыта войсками. По фронту ездили конные начальники, рассылались гонцы. Некоторые, из бывших в нашей группе офицеров выражали уверенность, что будут скоро "штурмовать крепость", другие не верили в возможность этого - я был в числе последних.
Между говорившими были комендант крепости, майор Штемпель (Фридрих Карлович), помянутый Серов, а также оставленный, как сказано, в Самарканде в наказание "за злой язык", полковник Назаров (Николай Николаевич), которого я в то время вовсе еще не знал.
В этот день я почти закончил моего афганца, оставалось дописать ноги. К вечеру я пошел, помню, по приглашения сапера Б., посмотреть, как они "обрывают" вал крепостной стены, обращенной к городу.
Перед уходом, генерал Кауфман, поручил этому офицеру "исправить все те места, где старая ветхая стена, обвалившись, сделала возможным доступ в крепость". Спасибо им, что хоть самый главный пролом, в стороне города, исправили до начала "дела": кабы он остался, через полчаса вся цитадель могла бы быть занята.
Только что, на другой день, я сел пить чай, поданный мне моим казаком, собираясь идти дописывать своего афганца, как раздался страшный бесконечный вой: ур-ур вместе с перестрелкой, все более и более усиливавшейся. Я понял серьезность дела, - штурмуют крепость; схватил мой револьвер и бегом, бегом по направлению выстрелов, к бухарским воротам.
Вижу, Серов, бледный, стоит у ворот занимаемого им дома и нервно крутит ус, - обыкновенный жест этого бравого и бывалого казака в затруднительных случаях.
- Вот так штука, вот так штука, - твердит он.
- Что, разве, плохо?
- Покамест еще ничего, а вот, что дальше будет; у нас, знаете, всего на всего 500 человек гарнизона, а у них, по моим сведениям, свыше 20000.
Я побежал дальше. Вот и бухарские ворота. На площадке над ними солдатики, перебегая в дыму, живо перестреливаются с неприятелем: я вбежал туда и, видя малочисленность наших защитников, взял ружье от первого убитого около меня солдата, наполнил карманы патронами от убитых же и 8 дней оборонял крепость вместе со всеми военными товарищами и это, кстати сказать, не по какому либо геройству, а просто потому, что гарнизон наш был уж очень малочислен, что даже все выздоравливающие из госпиталя, были выведены на службу для увеличения числа штыков - а, здоровому человеку, тут оставаться было праздным, - грешно и немыслимо.
При первом же натиске ворота наскоро заперли, так что неприятель отхлынул от стен и, засев в прилегавших к ней почти вплотную саклях, открыл по нас убийственный огонь: ружья у них, очевидно, были дурные, пули большие, но стрельба очень меткая, на которую к тому же отвечать "успешно" было трудно, так как производилась она в маленькие амбразуры, пробитые в саклях.
У нас таких амбразур не было, приходилось стрелять из-за полуобвалившихся гребней стены, где люди, были более или менее на виду и потеря в них, поэтому была порядочная.
Вот один солдатик, ловко выбиравший моменты для стрельбы, уложил уже на моих глазах неосторожно показавшегося у сакли узбека, да кроме того ухитрился еще влепить пулю в одну из амбразур, так ловко, что, очевидно, повредил ружье, а, может быть, и нос стрелявшего, потому что огонь оттуда на время вовсе прекратился.
Очень потешает солдатика такая удача, она работает с усмешкою, шутит и вдруг падает, как подкошенный: пуля ударила его прямо в лоб; его патроны достались мне в наследство. Другого пуля ударила в ребра, он выпустил из рук ружье, схватился за грудь и побежал по площадке вкруговую, крича:
- Ой, братцы, убили, ой убили! Ой, смерть моя пришла!
- Что ты кричишь-то, сердешный, ты ляг, - говорит ему ближний товарищ, но бедный ничего уже не слышал, он описал еще круг, пошатнулся, упал навзничь, умер и его патроны пошли в мой запас.
Скоро пришел майор Альбедиль (Алексей Константинович) и принял команду от своего младшего офицера, осмотрел занятую неприятелем позицию, сделал кое-какие распоряжения, но прокомандовал недолго: помнится, я говорил с ним о чем-то, когда он вдруг присел и сказал: Я ранен.
Приняв его на мое плечо, я кликнул солдатика и стащил его сначала вниз, а потом далее до перевязки, которая была во дворце эмира, за целую версту от ворот. Альбедиль браво отдавал последние приказания, убеждал своих смутившихся солдат "держаться крепко, не робеть" и затем так ослаб, так беспомощно повис, что у меня не хватило духа сдать его солдатам, - пришлось тащить до квартиры. Дорогой, раненый, страшно устал, но носилок под руками не оказалось, пришлось идти.
- Чувствую, - говорил он, - что рана смертельная, не жить мне более.
Я уговаривал, конечно, ободрял: "рана - в мягкую часть ноги, - пройдет, заживет, еще танцевать будете". И, действительно, прошла, зажила и Альбедиль даже танцевал, но сама рана долго еще его мучила.
Сдав Альбедиля доктору, я побежал назад к воротам, где перестрелка и рев снова разгорались. Не доходя немного, влево, у поворота стены, вижу группу солдат: сжавшись в кучку, они нерешительно кричат "ура" и беспорядочно стреляют по направлению гребня стен, где показываются поминутно головы атакующих.
- Всем нам тут помирать, - угрюмо толкуют солдаты, - как живые выйдем? Спасибо Кауфману, - крепости не устроил, - ушел; нас бросил... Я ободрял их, как мог, - "не стыдно ли так унывать, мы отстоимся, неужели дадимся живые?". Очень пугали солдат какие-то "огненные массы", вроде греческого огня, которые перебрасывали к нам через стены.
Несколько далее подошел к стене небольшой отрядец солдат с офицером, - это был помянутый полковник Назаров, который, в виду беды, стряхнувшейся над крепостью, благоразумно забыл о своем аресте, собрал в госпитале всех слабых своего батальона, бывших в состоянии держать ружье, и явился на самый опасный пункт. К нему бегут солдаты совсем растерянные.
- Ваше высокоблагородие, врываются, врываются!
- Не бойся, братцы, я с вами, - ответил он с такой уверенностью и спокойствием, что сразу успокоил солдат, очень было упавших духом от этих беспрерывных штурмов, сопровождаемых таким рёвом.
Снова крики "ур-ур-ур" все ближе, ближе и над нами на стенах показались несколько голов из числа штурмующих, готовившихся, очевидно, сойти в крепость. Солдаты, не ожидая команды, дали залп, головы попрятались и все замолкло, толпа, очевидно, отхлынула от стен, встретив пули там, где она надеялась войти безнаказанно, врасплох.
Дело в том, что к этому месту, снаружи стены, вела тропинка, которую не успели обрыть, с обрушенного гребня тоже спускалась дорожка; жители знали все эти "неофициальные входы в крепость" и водили по ним штурмующих. Пришлось, оставив здесь часть команды, идти в другую сторону, откуда прибежали к Назарову один за другим несколько запыхавшихся бледных солдат.
- Там, там врываются, ваше высокоблагородие! - кричали они еще издали.
Мы бросились направо от ворот, где как раз накрыли, в небольшом проломе стены, несколько дюжих загорелых узбеков, работавших над разбором плохонького заграждения из небольших дерёвин, - эти не дождались не только штыков, но даже и пуль и побежали при одном нашем приближении.
Проклятая эта крепость, в 3 версты окружности, везде обваливалась, везде можно было пройти в нее, и так как внутри прилегало к стенам бесчисленное множество саклей, то вошедшую партию неприятеля, даже и малочисленную, стоило бы большего труда перебить. И жутко, и смешно отчасти вспомнить: только что повернулись отсюда и Николай Николаевич Назаров стал уже поговаривать о том, что "не худо бы поесть борщу", как бегут опять, разыскивая его, с нашего старого места: - Ваше высокоблагородие, пожалуйте, наступают.
Мы опять бегом. Сильный шум, но ничего еще нет, шум все увеличивается, слышны уже крики отдельных голосов, очевидно, они направляются к пролому, невдалеке от нас; мы перешли туда, притаились у стены, ждем.
- Пойдем на стену, встретим их там, - шепчу я Назарову, наскучив ожиданием.
- Тсс, - отвечает он мне, - пусть войдут.
Этот момент послужит мне для одной из моих картин.
Вот крики над самыми нашими головами, смельчаки показываются на гребне, - грянуло "ура" с нашей стороны и такая пальба открылась, что снова для штыков работы не осталось, все "отхлынуло от пуль". Эти беспрерывные нападения действовали, удручающим образом на солдат, тут и там повторявшим, что "видно всем тут лечь". Нужна была энергия и шутки Назарова, чтобы заставлять, время от времени, смеяться людей.
Вообще мне бросилась в глаза серьезность настроения духа солдат, во время дела. Атакующие часто беспокоили нас и в перерывах между штурмами: подкрадутся к гребню стены в числе нескольких человек, быстро свесят ружья и прежде чем, захваченные врасплох, солдатики успеют выстрелить, опять спрячутся, так что их выстрелы нет-нет да и портили у нас людей, а наши почти всегда опаздывали и взрывали только землю у стены.
Меня это очень злило, я подолгу стаивал с ружьем наготове, ожидая загорелой башки, и раз не удержался, чтобы не прибавить крепкое словцо, - сейчас же солдаты остановили меня: - Не хорошо теперь браниться, не такое время.
Сначала солдаты называли меня "ваше степенство", но, когда Назаров стал называть Василий Васильевич, то все подхватили это и скоро весь гарнизон до последнего больного в госпитале "знал Василия Васильевича".
В это время начальник крепостной артиллерии, бравый капитан Михневич, всюду поспевавший, раздал нам ручные гранаты для бросания через стены в неприятельские толпы. Между тем, шум что-то затих, так что мы не знали куда бросать их, да к тому же подозревали "не затевают ли какой особой каверзы", - надобно было посмотреть через стену, где неприятель и что он делает.
Офицеры посылали нескольких солдат, но те отнекивались, один толкал вперед другого - "смерть почти верная".
"Постойте, я учился гимнастике", - и прежде, чем Назаров успел закричать, "что вы, Василий Васильевич, перестаньте, не делайте этого", - я уже был высоко.
- Сойдите, сойдите, - шептал Назаров, - но я не сошел, - стыдно было, хотя, признаюсь, и жутко. Стою там, согнувшись под самым гребнем, да и думаю: "как же это я, однако, перегнусь туда, ведь убьют": думал, думал, - все эти думы в такие минуты быстро пробегают в голове, в одну-две секунды, - да и выпрямился во весь рост.
Передо мной открылась у стен и между саклями страшная масса народа. Все это подняло головы и в первую минуту точно замерло от удивления, что и спасло меня; когда уже опомнились и заревели: Мана! Мана! т. е. Вот, вот! я уже успел спрятаться, - десятки пуль влепились в стену над этим местом, аж пыль пошла.
- Сходите, Бога ради, скорее, - вопил снизу милейший Назаров, и, конечно, повторять этого не нужно было; я указал место, где были массы народа, и наши гранатки скоро подняли страшный переполох и гвалт, т. е. достигли цели.
