Продолжение воспоминаний художника Василия Васильевича Верещагина
Полковнику Назарову (Николай Николаевич) дали звать, что снова собираются неприятельские отряды, чуть ли не для нападения, и мы поспешно воротились к стенам, но атаки были слабые, и мы успокоились. Так как солдаты не раздеваясь, валялись всю ночь по большей части в песке и насекомые заедали их, то Назаров, отделив часть из них, приказал им идти к пруду ближайшей мечети мыться, причем прибавил: "Мойтесь, смотрите, так, чтобы каждого из вас"… тут следовала такая фраза, которую ни на каком языке нельзя передать.
Солдаты загрохотали: "Рады стараться, ваше высокоблагородье".
Отряд наш теперь значительно увеличился, так как к Джузакским воротам, как самому опасному пункту, комендант послал все, что он наскреб: тут были и казаки и другие разночинцы, которые "ура"-то, пожалуй, кричали, но держались больше вдали, под крышами саклей.
Кроме 2-3-х батальонных офицеров, у Назарова были два саперные офицера: Черкасов и Воронец, совсем зеленый, пухленький юноша, недавно покинувший училище. Так как народ был больше молодой, то все время проходило в смехе и шутках, прерывавшихся иногда лишь известием, что такого-то убили или ранили.
Между прочим, ранили смертельно нашего милейшего артиллериста Служенко. Меня не было в это время, но Воронец рассказывал, что бравый этот офицер ехал вдоль стены в белом кителе, на вороной лошади, представляя, таким образом, слишком хорошую метку, что ему и замечали.
"Я вижу, что он что-то склонился над седлом, рассказывал Воронец, и спрашиваю: Служенко, что с вами? Ничего не отвечает. Сняли с лошади, - а у него пуля в животе".
Я воспользовался маленьким затишьем, чтобы попробовать объехать мое новое приобретение - рыжего туркмена (здесь лошадь), захваченного на вылазке. Но не успел отъехать и 100 сажен, как разразился целый ад, - сильнейший из всех бывших приступов к крепости.
Передав лошадь на руки первому казаку, я бросился к битве. Узбеки, должно быть, давно уже прокрались к стенам цитадели через сакли, которые к ней примыкали, разобрали стену так тихо, что решительно никакого шума мы не слыхали и через постройки, выходившие на эту сторону, ринулись на наше орудие.
При этом кроме пуль, посыпался через кровли сакль целый град камней. Первое "приветствие", полученное мною, был страшный удар камня в левую ногу. Я взвыл от боли, думая, что нога переломлена. Нет, ничего. Все кричат "ура", но вперед не идет никто. Вижу, в самой середине Назаров, багровый от злости, бьёт солдат наотмашь шашкою по затылкам, понуждая идти вперед, но те только пятятся. - Черкасов, - приказал его голос, лупите вы этих подлецов.
Впереди меня лежали какие-то бревна. В сером пальто нараспашку, пуховой шляпе на голове, с ружьем в руке, я вскочил на эти бревна, оборотился к солдатам и крикнув: "Братцы, за мной", и бросился в саклю на неприятельскую толпу. То же самое сделал бежавший за мной Назаров, благополучно миновавший "фатальное" пространство саклей, но из следовавших за нами солдат немало было убито наповал, много ранено, а некоторых, увлекшихся преследованием, неприятель захватил в плен и, отрезав им головы, унес с собой.
Один солдатик чуть не сшиб меня с ног. Раненый в голову, он так "чубурахнулся" об меня, что полностью окровил мое пальто. Он хрипел еще, когда я выносил его, но скоро умер, бросив на меня взгляд, в котором мне виделся укор: "зачем ты завлек меня туда".
Помню, когда генерал Кауфман (Константин Петрович фон) посетил раненых после первой битвы под Самаркандом (1868), имевшей результатом "занятие города", он подошел к одному молодому офицеру, раненому в голову и который, по приговору врачей, должен был умереть.
Я стоял около и слышал, что на ласковый и сочувственный опрос генерала раненый отвечал тихо, толково и вежливо. Но когда Кауфман стал говорить ему, что "главное сделано, неприятель разбит и город занят", умирающий ничего не ответил, лишь взглянув на него сердито, зло.
Неприятель так беспокоил нас своей стрельбой, что я уговорил Назарова "перейти в наступление". Мы перепрыгнули через бруствер и с "ура" атаковали врагов с фланга. Я бежал впереди и на мое счастье оглянулся - никого за мной не было; все солдаты сбились в кучу, кричат "ура", стреляют, но не двигаются. Опять тщетно Назаров лупил их, называл "подлецами", "трусами", тщетно и я взывал: "за мной, братцы, за мной", - за мной никто не шел.
Охрипнув и истощив весь запас терпения, я обратился к Назарову: - Не пойдут, Николай Николаевич, велите ударить отбой. Барабанщик ударил "отбой" и мы воротились.
Отчего не пошли солдаты? Нас было совсем немало, человек полтораста, а неприятеля может быть, несколько сотен и отступавшего; тем не менее "передние" пятились на "задних" с ужасом на лицах; я объясняю это тем, что наши солдаты боялись, выйдя за крепость, быть отрезанными, потеряться в бесконечном числе улиц, переулков восточного города.
За всё это дело мы потеряли сравнительно много народа. Я наложил потом стогом две арбы тел. Некоторые были уже мертвы, другие еще испускали дух или пузырьки - последние преимущественно из тех, которые выпили лишнюю рюмку водки перед "делом".
Еще все мы заметили, что "орудие наше что-то не стреляло". Назаров стал допрашивать, оказалось, что фейерверкер, так браво служивший все время свою службу, преждевременно отпраздновал победу, тоже, вероятно, лишней рюмкой и с пьяных глаз не так всунул гранату, которая засела и "ни тпру-ни ну". Счастливо мы отделались.
Все до того устали, что никто не хотел приняться за уборку убитых и раненых. Ужасны были тела тех солдат, головы которых были глубоко вырезаны из плеч. Солдаты стояли кругом этих тел и решали, кто бы это мог быть: "Сидороу или Федороу" и, только по некоторым интимным знакам на теле земляки признали одного из них.
Известно, что за каждую доставленную голову убитого неприятеля выдается награда, и преимущественно одеждой. Этот случай дал мне тему для небольшой картины, представляющей "собирание в мешок голов убитых неприятелей".
У меня за этот штурм одна пуля сбила шапку с головы, другая перебила ствол ружья, как раз на высоте груди – дешево отделался. Назаров вышел целешенек. Этот человек был храбр какой-то особенной, солдат выразился бы, залихватской храбростью.
Атаковавшие нас через ворота зашли так далеко, что воткнули и даже привязали к саклям у стены большое красное с буквами, вероятно, с именем "Аллаха", знамя. Снять его было трудно потому, что, заняв дома противоположной улицы, они продолжали бить по нам.
Я решился отвязать этот позорный, для крепости нашей, флаг и как Николай Николаевич ни отговаривал, благополучно исполнил работу, хотя пульки так и ударялись подле меня. С торжеством вынес я мой трофей на его высочайшем шесте и вручил отцу-командиру, т. е. Назарову.
Что же он сделал? Передал коменданту? Поставил в походную церковь? Нет. К ужасу моему, он отдал это знамя солдатам на портянки. Позже, глядя на значки и знамена, стоявшие кругом палатки Кауфмана, я сравнивал их с взятым мною и находил, что "мой был и больше, и красивше".
Также было обидно, что когда я разыскал моего коня (рыжего туркмена), он оказался привязанным веревочкой, это значило, что в то время, как я, некоторым образом, проливал кровь за отечество, кто-то, вероятно, из пригнанных нам на помощь казачков стащил уздечку.
Признаюсь, я этого не ожидал.
- Василий Васильевич, - позвал меня Назаров, когда всё успокоилось, пойдем поесть кисленького (щей). Когда мы вошли в помещение дворца, всё бросилось "благодарить", не говоря про евреев, татар, персиян, даже наши раненые повылезли приветствовать Назарова. Воображаю, каково им было слышать отсюда эту пальбу и крики атак.
Приятели-купцы просто упали нам на шею; они признались, что "такой пальбы и шума еще не было и они все время творили молитву". - Вы ранены, - говорили они мне, глядя на мое окровавленное пальто. Пришлось объяснять, кто наградил меня этой кровью.
Осмотрев мою "аварию на ноге", я нашел, что из маленькой ранки на кости вытекло немало крови. Милейший наш купец Трубчанинов пришел даже в ужас и советовал обратиться к доктору, но как ни платье, ни белье не были разорваны я постыдился показать себя "зашибленным камнем".
Мы зашли к Служенко. Кажется, он смог "признал нас". По словам его окружающих, он страшно мучился. Через день командир нашего орудия Служенко умер.
Возвратясь к воротам, мы застали там несколько офицеров, пришедших "поразузнать о подробностях дела". Наслышавшись, как я храбро воевал, они горячо поздравляли меня. - Вам первый крест, Василий Васильевич, - сказал Б.
Я энергично протестовал против этого, потому что, признаюсь, к чувству тщеславия, возбужденному такими словами, во мне примешалось и чувство гадливости. Ведь эти 2 дня, были, - чуть ли не "лучшие минуты моей жизни", проведенные в самой "высокой дружбе", в самом "искреннем братстве", устремлениях к одной общей цели, всем одинаково близкой - обороне крепости. И ни разу мысль о какой бы то ни было награде не приходила мне в голову, и вдруг стали считать заслуги, кто что совершил, кто что может получить, получит ли? и проч. Батюшки, пощадите...
С горя я взял ружье и ушел в нашу башню при воротах стрелять зайцев, нет, нет да и подвертывавшихся под выстрелы. Под вечер пришли к нам еще 2 офицера от других ворот узнать, как дела идут. Так как было совсем спокойно, то я пригласил "их прогуляться за воротами по нашему бульвару", т. е. по выезженной улице, между трупами.
Взяв под ручки, я вывел их за бруствер; Назаров, Черкасов и другие офицеры последовали за нами.
Правду сказать, глубокая тишина была несколько тосклива, где-то недалеко выла собака, трещал огонь кое-где догоравших домов; пуля, ударившаяся в песок в аршине от меня, дала знать, что "за нами следят", а недалекие чужие голоса и совсем убедили убраться восвояси, - мы даже не были вооружены.
Когда совсем стемнело, Назаров повел нас опять на вылазку; мы выжгли все дома вдоль стен, еще на большее расстояние, и опять, как только зарево пожара обратило на наши подвиги внимание осаждавших, благоразумно ретировались, не потеряв ни одного человека.
Назаров был опять в туфлях и едва не обжег себе ноги, что, впрочем, не исправило его, - "покой дороже всего".
На следующий, 3-й день осады, приступы были легче, хотя перестрелка не умолкала, то разгораясь, то затихая. Назаров предпринял вылазку подальше в город, чтобы выжечь всю вторую улицу вдоль стен - элементарная предосторожность, которую должен был бы исполнить еще, много ранее, сам командующий войсками, очевидно, по доброте душевной не решившийся наносить жителям изъяна.
Результат был тот, что перебили у нас много народа, да вдобавок чуть не отобрали крепость, падение которой, было бы бесспорно, сигналом "для общего восстания средней Азии".
Отряд наш, назначенный для вылазки, оставив часть солдат с офицером у Бухарских ворот, направился к Джузакским, где после выстрела из орудия и дружного "ура", Назаров, как кошка бросился за стену. Я скоро обогнал его, побежал вперед и, на повороте в первую уже улицу лавок, приостановился, ожидая товарищей.
Передо мной, в рассыпную бежало множество народа, некоторые, оборачиваясь, стреляли. Здесь случился со мной такой казус. Когда с криками "ура" мы бежали по улице; я увлекшись преследованием двух сартов, забежал на улицу вправо. Передний успел шмыгнуть в ворота, а заднего я нагнал; он прислонился к углу и ждал меня с батиком; я размахнулся штыком, детина с отчаянием уцепился за штык, отвел удар и в свою очередь замахнулся на меня батиком. Мы схватились в рукопашную.
Я не нашел ничего лучшего, как колотить его по башке. В кулаке у меня была коробочка со спичками для зажигания домов, спички воспламенились и обожгли мне руку. Видя такой неумелый прием борьбы, противник мой, крепкий с проседью мужчина, ободрился, опустил свое оружие и стал отнимать у меня мое. На беду другой сарт, спасшийся было в ворота, показал снова свой нос.
Я понял, что меня сейчас убьют и что есть силы закричал: "братцы, выручай".
Закричал от безнадежности, но солдаты услышали меня. Один прибежал, ружье на руку, размахнулся, но мой сарт, с отчаянием уцепился и за этот штык; тогда солдат снова размахнулся. На этот раз штык глубоко вошел и мой противник склонился. Я от души поблагодарил солдата за спасение и обещал ему 10 рублей.
Эта штука, однако, не исправила меня и я сейчас же нарвался второй раз.
То же бесконечное "ура" и погоня за "утекающим неприятелем", из которых несколько человек вскочили в лавку, я за ними, опять крепко опередив товарищей. На меня набросились несколько-то человек, один чем-то дубасил, другие выдергивали ружье. Признаюсь, у меня была одна мысль: батюшки мои, отнимут ружье, срам. Опять подбежали солдаты, и выручив меня, перекололи всех.
По временам мы останавливались и зажигали базарные циновки; скоро целая улица запылала. Хотя тут были всё сплошь лавки, солдаты вели себя очень прилично, ничего и не подумали грабить; убивать, разумеется, убивали всех, кто ни попадал под руку, но никаких бесполезных жестокостей себе не позволяли.
Раз только я видел, как одному из валявшихся трупов солдат воткнул штык в глаз, да еще повернул его, так что скрипнуло. Я только хотел сказать: "что ты делаешь", как слышу трах, - звук здоровой оплеухи и злой голос Назарова: "Ах ты, подлец, убитому-то!".
Таким образом мы прошли до самых Бухарских ворот, потеряв очень мало народа, двух или трех, и то только раневыми. Когда мы возвратились, нас встретил комедиант, майор Штемпель (Фридрих Карлович) с несколькими офицерами; он, кажется, сильно перетревожился, известясь, что "Назаров рискнул слабыми силами и перешел в наступление", но узнав о нашей малой потере, успокоился.
Мы встали во фронт, я на правом фланге; Штемпель в самых милых выражениях благодарил всех и за отбитие штурмов, и за вылазку; я получил на свой пай несколько очень лестных слов, до слез меня тронувших.
Окончание следует