На блошином рынке в Измайлово пахнет особым образом. Не плохо, а именно: нафталином, временем и чьей-то другой жизнью. Там всегда немного холоднее чем на улице, даже в апреле, потому что торговые ряды стоят в тени сосен. Дощатые столы накрыты клеёнкой, на них лежат фотоаппараты, бусы, чайные ложки, книги с потёртыми корешками. Всё это кому-то принадлежало. Всё это несёт в себе чью-то жизнь, упакованную в вещественность.
Я хожу туда раз в год, просто так. Не за покупками, а чтобы пройтись среди чужих вещей, которые ждут чтобы стать снова чьими-то.
В прошлом апреле я остановилась у одного лотка, не планируя ничего покупать. Там лежали пуговицы. Перламутровые, разного размера, слегка пожелтевшие. Такие бывают только старыми. И у меня перехватило дыхание, потому что я сразу вспомнила.
Бабулину шкатулку.
Шкатулка с замочком цвета меди
Бабуля Клава жила в двухкомнатной квартире на Таганке. Небольшая квартира с запахом пирожков, старой мебели и чего-то неопределимого, что я до сих пор называю «запахом советского детства», хотя не знаю как это объяснить точнее. Форточка на кухне была приоткрыта круглый год. На подоконнике в ряд стояли герани, красные и розовые. Коридор был узкий, вешалка всегда полная.
У неё в спальне стоял комод, тёмный, орехового дерева, со скрипучим верхним ящиком. На комоде, поверх кружевной дорожки, жила шкатулка. Деревянная, лаковая, с медным замочком, который давно не закрывался. Он просто висел как украшение. Внутри, на выцветшей бархатной подушечке, лежали пуговицы.
Не просто пуговицы. Там были перламутровые, нежно-розовые, будто срезанные с раковины морского дна. Тёмно-синие с золотой окантовкой, явно с какого-то пальто. Маленькие прозрачные, похожие на капли застывшего льда. Одна, большая, с гравировкой в виде виноградной лозы. Несколько чёрных блестящих, тяжёлых на ощупь. И ещё деревянные, пахнущие чем-то вроде кедра.
Я могла сидеть у этой шкатулки час. Пересыпать из ладони в ладонь, слушать как постукивают, рассматривать на свет. Тяжёлые и лёгкие, холодные и тёплые, матовые и блестящие. Бабуля смотрела и говорила:
«Каждая с историей. Эту срезала с маминого пальто перед тем как сдать в утиль, в сорок восьмом году. Эти вот с крестильной рубашки твоего папы. А вот эта большая, с лозой, с платья, в котором я выходила замуж.»
Я не слушала особенно. Мне нравилось как переливаются.
Бабуля умерла когда мне было двенадцать. Я тогда не плакала на похоронах, это почему-то потом долго мучило. Просто стояла и смотрела. Не понимала что плакать допустимо и правильно.
Мама говорила: там не пуговицы
После того как бабули не стало, шкатулку забрала мама. Я помню как она везла её в метро, держала на коленях обеими руками, как что-то живое или хрупкое. Мы ехали долго, кольцевая линия. Мама смотрела в окно. Молчала.
Шкатулка встала у нас в зале, на сервантике, за стеклом. Мама её почти не открывала. Иногда я видела как она стоит рядом и смотрит сквозь стекло. Просто смотрит, не касаясь. Я не понимала тогда что это такое, потом поняла: это способ разговаривать с тем кого нет.
Один раз попросила: можно я возьму несколько штук для поделки в школу?
Мама посмотрела на меня и ответила: «Там нет пуговиц. Там бабулина жизнь».
Мне было одиннадцать. Я не поняла. Услышала отказ, обиделась немного и пошла в свою комнату читать. Мама осталась у серванта. Я оглянулась из дверного проёма: она стояла и смотрела на шкатулку за стеклом. Спина прямая, руки опущены. Никаких движений.
Сейчас я понимаю что это был разговор. Просто без слов.
А вот следующее я вообще не ожидала сюда отнести.
Что я сделала пока мамы не было
На следующий год мама уехала на месяц к тёте в Ленинград. Я осталась с папой. Через две недели пришла Лена, моя одноклассница, помогла с задачами по физике. Мы разговорились, я потащила её смотреть что-нибудь интересное. Открыла сервант. Открыла шкатулку.
«Красивые!» сказала Лена. Взяла в ладонь несколько перламутровых, понюхала почему-то, посмотрела на свет.
«Бери,» сказала я. «Нам всё равно не нужны».
Я сказала это без злого умысла. Без небрежности даже. Просто в двенадцать лет думаешь что пуговицы это пуговицы. Бархат и медный замочек ничего не говорят о ценности для ребёнка. Старое, когда тебе двенадцать, просто «не нужное». Никто не объяснял мне иначе. Или объясняли, но я не умела слышать.
Лена взяла пять штук. Самые красивые, перламутровые. Положила в карман. Ушла. Я закрыла шкатулку и совершенно не думала об этом.
Когда мама вернулась, открыла сервант в первый же день, как только сняла пальто. Открыла шкатулку. Долго смотрела. Потом закрыла. Потом ушла на кухню и там сидела очень долго. Я слышала как капает вода в раковине. Потом она вышла, погладила меня по голове и сказала: «Всё нормально, иди спать».
Не кричала. Это было хуже чем если бы кричала.
Много лет спустя я поняла что она скрыла от меня: перламутровые были с бабушкиного свадебного платья. Единственные.
Дети не понимают этого. Это единственный способ узнать: сделать что-то непоправимое, потом всю жизнь помнить.
Как я нашла похожие
Мне было тридцать три когда мамы не стало. Шкатулка перешла ко мне. Я привезла её домой, поставила на комод, почти так же как стояла у бабули. Открыла.
Запах был тот же. Нафталин, бархат, что-то деревянное и старое. Пуговицы те же, только перламутровых нет. Пусто на том месте где они должны были лежать.
Я закрыла шкатулку и почувствовала как в горле встаёт что-то твёрдое. Не плакала. Просто стояла и смотрела на то место в бархате. Вспоминала Лену с пуговицами в кулаке. Вспоминала маму, которая тогда не крикнула. Теперь понимала почему. Кричать значило бы потратить горе на звук. А она предпочла тишину.
Я поставила шкатулку на место и подумала: нужно найти хотя бы похожие.
Я пошла на блошиные рынки. Не сразу, не целенаправленно. Просто иногда останавливалась у лотков с пуговицами. Брала в руки, смотрела. Продавцы привыкли к таким покупателям: приходит женщина, долго стоит, ничего не берёт. Иногда берёт одну пуговицу и долго её держит.
В одну апрельскую субботу, лет через двадцать после детской ошибки, я нашла то что искала. Не те самые. Но очень похожие: перламутровые, нежно-розовые, с таким же матовым переливом изнутри. Немного другого размера, другой эпохи. Но ту же фактуру, тот же вес. Тот же звук когда ударяются о деревянное дно.
Продавец назвал цену. Я не торговалась. Купила пять штук.
Пришла домой и положила их на то место в бархатной подушечке, где они должны были лежать всегда. Закрыла крышку. Услышала знакомый звук: глухой, мягкий, финальный. Как точка в конце длинного предложения.
Сейчас шкатулка стоит у меня на комоде, на кружевной дорожке. Иногда открываю. Пересыпаю в ладонях, слушаю как постукивают друг о друга, смотрю на свет.
Думаю о бабуле Клаве, о том как она называла каждую пуговицу по имени, по году, по истории. Думаю о маме, которая не крикнула тогда, а просто закрыла шкатулку и пошла на кухню. О том что они обе по-своему хранили одно и то же: не пуговицы, а право ещё раз дотронуться до тех кого нет.
Иногда думаю: может Лена до сих пор хранит те пуговицы. Может они лежат у неё в какой-то коробке. Может она тоже когда-нибудь поймёт. Или не поймёт. Пуговицы сделали своё дело. Я теперь знаю.
Единственное что мне осталось: продолжать хранить и понимать. И когда придёт время, объяснять: там не пуговицы. Там жизнь.
Подпишитесь на «В ритме города»: здесь я пишу о таких вещах. О шкатулках, о запахах, о том что умеет держать время в ладонях.
Я отдала бабушкины пуговицы, не понимая что делаю. Вы бы простили такого ребёнка?