Вечером в пятницу Марина укладывала Никиту спать и думала что всё хорошо.
Никита лежал в кроватке, сопел, тянул к ней руку. Она держала его за пальцы — тёплые, мягкие, маленькие. В комнате было тихо.
На улице в Пензе горели фонари и падал мелкий ноябрьский снег. Сергей позвонит завтра из Нижнего, скажет что уже выехал обратно.
Всё хорошо.
Она погасила свет и пошла на кухню. Поставила чайник.
Подумала что надо ещё разобрать сумку — Сергей привезёт бельё из командировки, а там уже некуда класть. Потом решила что завтра.
В половине первого ночи Никита закашлял.
Марина не сразу поняла что это кашель. Сначала решила — чихнул, перевернулся, ничего страшного. Потом поняла что не чихает. Побежала. Никита лежал с открытыми глазами и дышал как-то не так — часто, с присвистом.
Она пощупала лоб. Горячий. Взяла термометр. 38.9.
Со вторым ребёнком, говорят, не так боишься. Никита был первым.
Она позвонила Сергею. Ночью в Нижнем он не взял трубку. Перезвонил через пятнадцать минут — она уже успела дать жаропонижающее и намочить полотенце.
— Маш, он как?
— Марина я, — сказала она. — Температура. Почти тридцать девять.
— Педиатра вызови.
— Ночью?
— Скорую. Или — подожди, у нас же есть страховка.
— Я знаю. Сергей, ты когда едешь?
— Ну завтра с утра, я же говорил.
Она положила трубку. Нашла номер скорой, позвонила. Приехали через сорок минут — врач послушал Никиту, сказал «острая респираторная, ничего критичного, жаропонижающее правильно дали». Выписал рецепт, уехал.
Марина просидела у кроватки до пяти утра. Когда температура чуть спала, легла рядом прямо в одежде.
Утром Сергей написал что задержится — что-то с машиной.
Никита проснулся вялый, не ел, капризничал. К обеду снова поднялась температура. Марина поехала в аптеку — на руках, потому что ждать автобуса с больным ребёнком казалось нереальным. Аптека была на улице Московской, две остановки. Никита всю дорогу плакал.
Когда вернулась, позвонила маме. Мама была в Саранске, у сестры — там только что родила племянница.
— Доченька, ну ты справляешься же?
— Да, — сказала Марина.
Она не справлялась.
Галину Николаевну Марина боялась с первого знакомства. Не то чтобы та была злой. Просто — никакой. Никакого тепла, никакой улыбки. Когда Сергей привёл Марину домой на Новый год, свекровь поставила на стол оливье, спросила «вы будете чай?» и ушла на кухню. Больше в тот вечер почти не разговаривала.
Сергей потом сказал: «она просто стеснительная». Марина подумала: это не стеснение.
На свадьбе Галина Николаевна стояла рядом в бежевом платье, поздравила — сухо, одним предложением. Фотографировалась только если просили. На банкете сидела с краю и уходила первой.
После свадьбы приезжала редко. Когда приезжала — осматривалась. Не говорила ничего, но Марина чувствовала взгляд. На кухне, на полках. Однажды Галина Николаевна взяла тряпку и вытерла пыль за холодильником — молча, как будто это само собой разумелось.
Марина покраснела и ничего не сказала.
С тех пор она мыла кухню каждую субботу, в усталость и без. Даже когда была беременна Никитой и от запаха чистящего средства мутило, брала тряпку и мыла. Потому что если приедет Галина Николаевна — пусть не придерётся.
Та не приезжала три месяца. Потом позвонила узнать как Никита.
— Хорошо, — ответила Марина.
— Зубы режутся?
— Нет ещё.
— Режущиеся зубы — это терпеть. У Серёжи были тяжело, но прошло.
Разговор закончился. Галина Николаевна больше не спрашивала. Марина тоже не звонила.
На вторую ночь болезни Никиты температура поднялась до тридцати девяти с половиной.
Марина сидела в тёмной комнате и смотрела как он дышит. Она посчитала дыхания — шестнадцать в минуту, врач говорил что так и должно быть. Снова пощупала лоб. Снова намочила полотенце. В три ночи полотенце было уже горячим.
Она почти позвонила Галине Николаевне. Телефон уже открыт. Номер нашла. Нажала вызов — и сбросила.
Зачем? Та живёт на другом конце города, на Арбековской. Ночь. И потом — она же не поедет. Она вообще не любит Никиту особо. Прижала к себе один раз на крестинах — и то неловко, будто не знала как держать.
Марина поставила телефон на зарядку и пошла варить компот. Компот не помог. Жаропонижающее не держалось. В половине четвёртого она снова позвонила в скорую.
Врач приехала — другая, немолодая женщина с усталым лицом. Послушала. Велела завтра утром к участковому. Уехала.
В четыре Никита утих и уснул. Марина не могла.
В четыре двадцать в дверь позвонили.
Она не сразу поняла что слышит звонок. Потом вздрогнула — кто? Ночью? Встала, пошла к двери.
На площадке стояла Галина Николаевна. В пальто, с сумкой. На улице за стеклом подъезда темно.
— Ну, — сказала она. — Я приехала.
Марина смотрела на неё и не могла ничего сказать.
— Серёжа позвонил. Сказал — Никите плохо, ты одна. — Галина Николаевна прошла мимо неё, поставила сумку, сняла пальто. — Чайник есть?
— Есть.
— Иди ложись. Я побуду.
— Но...
— Иди, — повторила она. Не приказ. Просто сказала.
Марина легла в спальне. Слышала как Галина Николаевна ходит — тихо, без лишних звуков. Заходит к Никите. Что-то поправляет. Ставит чайник. Через стену — почти тишина.
Марина закрыла глаза.
Она проснулась в девять. Никита сопел в кроватке — температура тридцать семь три. Галина Николаевна сидела на кухне с кружкой чая и смотрела в окно.
— Как он? — спросила Марина.
— Ел немного. Спит.
— Вы всю ночь не спали?
Галина Николаевна пожала плечами.
— Я в четыре закемарила часа на два. Нормально.
Марина поставила чайник. Они сидели на кухне и молчали. За окном был утренний Пензенский двор — детская площадка, голые тополя, кто-то уже чистил машину от ночного снега.
— Галина Николаевна, — начала Марина.
— Галя, — перебила та.
Марина замолчала.
— Галя, — повторила она. — Спасибо.
Свекровь кивнула. Встала, пошла к раковине мыть кружку. Стояла спиной, мыла молча. Потом, не оборачиваясь, сказала:
— Я долго не приезжала. Боялась мешать.
— Вы не мешаете.
— Это я сейчас понимаю.
Она ещё помолчала. Поставила кружку.
— Серёжа у меня поздний. Единственный. Я когда он привёл тебя — я сразу испугалась. Что он теперь твой, а не мой. Что я буду лишняя. Вот и держалась.
Марина смотрела на её спину. Плечи у неё были прямые, усталые.
— Вы не лишняя, — сказала Марина.
Галина Николаевна не ответила. Взяла полотенце, вытерла руки. Повернулась.
— Давай я сварю куриный суп. Никите надо будет что-то мягкое, когда проснётся.
— Давайте.
— Давай, — поправила она.
Марина кивнула.
— Давай.
Сергей приехал к обеду. Никита уже сидел на ковре и ел пюре. Галина Николаевна стояла у плиты и помешивала суп.
— Мам, ты чего так рано? — сказал Сергей с порога.
— В четыре, — ответила она.
— Ночи?
— Ночи.
Сергей посмотрел на Марину. Марина пожала плечами.
— Спасибо, — сказал он.
Галина Николаевна не обернулась.
— Руки мой и садись есть.
Он вымыл руки и сел. Она поставила перед ним тарелку. Перед Мариной поставила тоже. Сама встала у окна с кружкой — не за стол, чуть в стороне, как будто не хотела лезть.
— Сядьте с нами, — сказала Марина.
Та помолчала секунду. Потом придвинула стул.
Они ели суп. Никита возил ложку по пюре и что-то говорил на своём — ещё не слова, но уже интонации. Галина Николаевна смотрела на него и чуть улыбалась. Первый раз за восемь лет Марина видела как та улыбается без повода.
Я до сих пор не знаю как это правильно называть. Может, всё это время мы обе боялись одного и того же — что нас не примут. И обе держались.
Может, надо было раньше. Может, это моя вина тоже — что я не позвонила, не пригласила, не протянула первой. Может быть.
Но вот если бы вам в четыре ночи, когда ребёнок горит и вы уже не знаете что делать — в дверь позвонила бы именно та, кого вы всё время держали на расстоянии. Вы бы что? Пустили бы? Или сказали «не надо, я сама»?
Напишите мне в комментариях. Мне правда интересно — не про статью, а про вас. И если эта история зацепила — про страх, который оказался лишним — оставайтесь, подписывайтесь. Я тут каждую неделю про такое.