В семьдесят первом году на советские экраны вышел фильм «Конец атамана». Это была лихая история про то, как отважные чекисты выследили и уничтожили белогвардейского главаря в далёком Китае.
Зрители хлопали и выходили из зала довольные, и мало кто задумывался, что «главарь» был выпускником Академии Генерального штаба, героем Брусиловского прорыва и человеком, который защищал ставку последнего русского главнокомандующего генерала Духонина.
А уж о том, что после выстрелов его захоронение было осквернено, в фильме, само собой, не упоминали.
Александр Ильич Дутов появился на свет при обстоятельствах, которые иному романисту показались бы выдумкой.
Пятого августа 1879 года, где-то между Казалинском и туркестанской пустыней, в разгар Ферганского похода, супруга есаула Дутова родила мальчика прямо в армейском обозе.
Отец, Илья Петрович, в ту пору поднимал пыль в среднеазиатских степях и вряд ли успел подержать сына на руках в первые часы.
Вот и подумайте, читатель, какая судьба была уготована младенцу, который с первого вздоха слышал звон шпор и конское ржание.
Род Дутовых уходил корнями в Самарское казачество, давно упразднённое. Прадед Степан, не желая расставаться с саблей, перебрался в Оренбургское войско, дед выслужил чин войскового старшины, а Илья Петрович при увольнении из армии заслужил генерал-майорские погоны.
По материнской линии, если верить семейному преданию, в родне числился подполковник Усков, комендант укрепления, где когда-то содержали ссыльного Шевченко (и за помощь поэту потомки были ему признательны отдельно).
Мальчик рос, путешествую по городам, и путь ему был расчерчен заранее. Кадетский корпус сменился кавалерийским училищем, потом появились хорунжие погоны и началась строевая служба в родном полку. Когда в 1905-м на Дальнем Востоке запахло порохом, двадцатишестилетний Дутов записался на маньчжурский фронт добровольцем, вернулся с боевой наградой и засел за науки в академии Генштаба.
Несколько лет после академии он провёл в казачьем юнкерском училище, читал лекции по тактике и конно-сапёрному делу, и юнкера, по воспоминаниям сослуживцев, относились к нему с редкой теплотой (что для преподавателя в военном заведении дорогого стоило). Среди его воспитанников, к слову, мелькнул молодой Григорий Семёнов, которому тоже суждено было стать атаманом, только забайкальским.
В шестнадцатом году, когда Юго-Западный фронт под началом Брусилова двинулся вперёд, Дутов не усидел в тылу и отправился воевать. Дивизия, в которой он служил, действовала в полосе девятой армии, которая тогда крушила австрийцев между Днестром и Прутом.
В этих боях Дутов получил два ранения, причём второе уложило его надолго, но спустя два месяца он снова стоял перед строем. Граф Келлер, человек скупой на похвалу и щедрый на крепкое слово, оценил его так:
«Последние бои в Румынии дают право видеть в нём отлично разбирающегося в обстановке командира, принимающего решения энергично, считаю его выдающимся и отличным боевым командиром полка».
Из уст «первой шашки России» (как его звали в войсках) подобная аттестация стоила иного ордена.
А потом грянула революция, и карьера Дутова совершила такой кульбит, какого сам он, я полагаю, не ожидал. Весной семнадцатого безвестный войсковой старшина сел в поезд до Петрограда, делегированный от полка на казачий съезд.
Генерал Зайцев вспоминал, что многим это показалось странным: «Почему от полка командирован командир, в то время как представителями дивизий были, в большинстве случаев, обер-офицеры».
Объяснение нашлось быстро: казачья стихия семнадцатого года требовала новых лиц, и Дутов пришёлся ко двору. К лету он уже вёл заседания Второго съезда, возглавлял совет, объединивший все казачьи войска страны, и являлся на совещания к членам кабинета министров (при том что ему едва исполнилось тридцать восемь, и генеральских погон он пока не имел).
В августе семнадцатого, когда Керенский объявил Корнилова мятежником и потребовал подписать указ об измене, Дутов отказался.
— Можете послать меня на виселицу, но такой бумаги не подпишу, - бросил он, выходя из кабинета. - Если нужно, я готов пожертвовать собой за них.
За «них» он имел в виду казаков и Россию, как он её понимал. По взглядам, заметьте, Дутов был убеждённым республиканцем. Хотя, когда граф Келлер в первые дни Февральской революции спросил командиров полков, кто готов идти на Царское Село освобождать царскую семью, именно Дутов заявил от имени полка о готовности.
Полк, правда, возмутился. Казаки навоевались по горло, и авантюры поперёк горла были им тоже.
В этом и состояла главная трагедия атамана. Двадцать шестого октября семнадцатого он примчался в Оренбург и в тот же день поставил подпись под приказом, которым большевистский переворот объявлялся «преступным и совершенно недопустимым».
Юнкера и казачьи дружины перехватили узлы связи и железнодорожную станцию, а из Петрограда прилетела гневная депеша Совнаркома: «Калединцы, корниловцы, дутовцы вне закона!»
И вот вопрос, на который нужен был ответ: кто за атаманом пойдёт?
Ответ оказался горьким. Фронтовики, четыре года месившие грязь окопов, брать в руки винтовку отказывались наотрез. Под ружьё вставали в лучшем случае две тысячи душ: офицеры, кадеты да зелёная молодёжь. Врач Полосин, наблюдавший атамана в те месяцы, зафиксировал безрадостную картину:
«Ходил в клуб, ухаживал за дамами, играл в карты, ругал Керенского и социалистов».
Молодёжь записывалась в дружины, а бывалые офицеры «интриговали против Дутова» и прятали погоны подальше, лишь бы не воевать.
К весне восемнадцатого красные выбили дутовцев из Верхнеуральска. Войсковое правительство засело в станице Краснинской и оказалось в кольце. Вот тут и проявился характер.
Семнадцатого апреля атаман собрал двести сорок человек, способных держать оружие, прорвал кольцо и двинулся в Тургайскую степь. Шестьсот вёрст по безводью, на одних конях и упрямстве. Он дошёл, перезимовал, собрал силы и летом вернулся, вычистив большевиков со всей казачьей территории.
Колчак, оценив это упорство, присвоил ему генеральское звание и титул походного атамана, распространявшийся на все казачьи войска державы.
Но радоваться было рано. Осенью девятнадцатого дутовская армия потерпела крах под Актюбинском, и начался исход, который выжившие потом окрестили «Голодным походом».
Двадцать тысяч душ, включая женщин и детей, потянулись через вымороженную степь на восток, к Семиречью, где засел атаман Анненков. Падали кони, и их тут же пускали на мясо, верблюдов резали тоже, а ночевали прямо на снегу.
Участник этого марша Иван Еловский описал его потом в пекинской брошюре:
«Днём и ночью нам приходилось быть в одних шинелях, которые заменяли нам матрац, подушку и одеяло».
Тиф косил людей злее любого пулемёта, больных бросали в попутных аулах, павших не успевали предавать земле. Дошла половина.
Анненковцы, к слову, встретили оренбуржцев враждебно. Целую казачью семью Луговских уничтожили, и только после того, как виновных зарубили на глазах у оренбургского полка, страсти улеглись. Весной 1920-го остатки армии ушли за границу, в Китай. Дутов с отрядом около пятисот человек обосновался в крепости Суйдун, недалеко от Кульджи, и сдаваться не собирался.
Из-за крепостных стен он рассылал агентов в Туркестан и Оренбург, засыпал приграничные районы листовками и связывался с белогвардейцами Дальнего Востока. Нити от восстания в гарнизоне города Верного и мятежа пограничного полка в Нарыне тянулись к нему.
Москва решила, что атамана пора убрать.
Для этой цели нашли человека по имени Касымхан Чанышев, начальника Джаркентской уездной милиции. Человек был непростой (мягко выражаясь), водил дружбу с контрабандистами, гонял через границу опий и панты, но зато через своего дядю оказался вхож в дом Дутова.
Чекисты предложили ему войти в доверие к атаману, а для верности арестовали девять его родственников. Чанышев поехал в Суйдун, представился противником советской власти, готовым поднять восстание, и Дутов ему поверил.
31 января 1921 года группа из шести человек перешла границу. У Чанышева был приказ, а в Джаркенте сидели заложники. Если до 10 февраля дело не будет сделано, семья не уцелеет.
Несколько дней диверсанты кружили вокруг крепости, подкарауливая Дутова, и решились на лобовой визит. Вечером 6 февраля к атаману явился Ходжамьяров с запиской от Чанышева.
Пока Дутов разворачивал лист, Ходжамьяров выхватил наган и дважды выстрелил в него. Адъютант Лопатин, бросившийся наперерез, был сражён следующей пулей. Часовой Маслов, обернувшийся на звук выстрелов, получил удар ножом от Байсымакова.
— Так, может, он ещё жив? — спросил снаружи Чанышев.
Ходжамьяров ответил уклончиво: «Не знаю, но думаю, что я попал в него».
Смертельно раненный атаман промучился всю ночь и к утру 7 февраля скончался. Ему шёл сорок второй год. Незадолго до рокового вечера он сказал знакомым: «Если судьба настигнет, то никакие караулы не помогут».
Историк Ганин объяснял эту фразу так: охрана при штабе была поставлена из рук вон плохо, поэтому Дутов, подобно лермонтовскому Печорину, считал бесполезным спорить с судьбой.
Атамана предали земле на маленьком погосте в пригороде Суйдуна, под звуки оркестра, и бывалые казаки не стеснялись слёз, а через несколько суток захоронение было осквернено.
Историки Козубский и Ивлев полагают, что это были Чанышев и Ходжамьяров: без страшного «вещдока» чекисты не отпустили бы заложников. Одиннадцатого февраля из Ташкента ушла победная телеграмма: «Шестого февраля убит генерал Дутов и его адъютант и два казака личной свиты атамана».
Ходжамьяров получил из рук Дзержинского именной маузер, на котором было выгравировано: «За лично произведённый террористический акт над атаманом Дутовым», а к маузеру прилагались золотые часы.
Чанышеву достались золотые часы и именной карабин. Эта расправа стала первой в длинной цепи заграничных спецопераций, которыми советские спецслужбы впоследствии прославились на весь мир.
Судьба, впрочем, умеет шутить жестоко.
Чанышева в тридцать втором году взяли за казнокрадство, он не пережил «попытки к бегству». Супруга и дочь Ходжамьярова тоже не дожили до старости, через пять лет их настигли прямо дома, а его самого поставили к стенке как «английского шпиона». Третьего участника группы, Ушурбакиева, репрессировали по обвинению в японском шпионаже.
Из всей команды, получившей от Дзержинского маузеры и золотые часы, тридцатые годы пережил один-единственный человек, да и тот доживал свой век ссыльным в Оренбургской области, на земле, которой когда-то правил уничтоженный им атаман.
В 1970 году по мотивам этой истории сняли фильм «Конец атамана», он же стал последней работой режиссёра Шакена Айманова. Зрители аплодировали отважным чекистам.
Про маузер с гравировкой, про надругательство над останками и про то, что всех участников операции потом перемолола та же машина, в титрах, само собой, ничего не было.