Мы с Виктором только-только успели выдохнуть. Знаете это специфическое состояние после переезда? Когда в ноздрях стоит запах свежего клея и строительной пыли, из мебели только матрас на полу, а из кухонной утвари – одна кружка на двоих и пластиковая вилка. Но ты счастлив. Ты чувствуешь себя Колумбом, который наконец-то причалил к своему берегу.
И тут на пороге материализовалась Анна Петровна.
В руках у неё была огромная хозяйственная сумка – из тех, в которых можно незаметно пронести разобранный шкаф или среднего размера бегемота. Поверх сумки гордо возвышалась фиалка в треснувшем пластиковом горшке. Бедное растение выглядело так, будто его только что спасли с пепелища, но Анна Петровна несла его как олимпийский огонь.
– Вещички вот принесла, – бодро заявила она, отодвигая плечом онемевшего Виктора. – А то у вас тут пусто, как в операционной. Уюта нет, души нет. Фиалку на подоконник в спальню поставлю. Там солнце с утра, ей понравится.
Виктор потирал переносицу под очками – верный признак того, что его внутренний дипломат ушёл в глубокий запой.
– Мам, мы же договорились, что первую неделю обживаемся сами, – тихо произнёс он.
– Ну вот и обживайтесь! Я разве мешаю? – она уже вовсю шуршала в сумке, извлекая оттуда рулон старых обоев («в кладовку подклеите»), банку соленых огурцов и... свои домашние тапочки. Те самые, с пушком, которые всегда стояли у неё в прихожей.
Я молча сжала в кармане брелок от новых ключей. Он был массивный, в форме домика, и сейчас его острые углы приятно холодили ладонь, возвращая меня в реальность.
– Так, – Анна Петровна прошла в гостиную и начала мерить шагами стену. – Тут у нас будет шкаф. Я уже и с замерщиком договорилась на завтра. А ту комнату, что поменьше, я под кабинет возьму. У меня же рассада, книги... Не в общежитии же мне ютиться, когда у детей хоромы!
Я перестала дышать носом. В воздухе отчетливо запахло не только фиалкой, но и назревающим государственным переворотом.
– Анна Петровна, – я постаралась, чтобы мой голос звучал максимально ровно, – а почему вы решили, что нам в этой комнате нужен шкаф? И что там будет ваш кабинет?
Свекровь замерла. Она медленно повернулась, поправляя несуществующую складку на скатерти (которую, к слову, тоже принесла с собой и уже расстелила на коробке из-под телевизора).
– Ирочка, ну не будь ребенком. Вы молодые, у вас ветер в голове. А я жизнь прожила. Кто за вами присмотрит? Кто суп сварит? Вот ключи мне когда отдашь? Чтобы я могла зайти, порядок навести, пока вы на работе. А то закатаете всё в свой серый бетон, смотреть тошно.
Она протянула руку. Ладонью вверх. Ждущим таким жестом, как будто я была обязана ей как минимум ключи от сейфа с государственными тайнами.
Виктор молчал. Он смотрел на фиалку, которая сиротливо жалась к холодному стеклу. Атмосфера накалялась. Я чувствовала, как брелок в кармане буквально впивается в кожу.
– Завтра в десять буду, – продолжила она, не дождавшись ответа. – С замерщиком. Так что ключи давай сейчас, а то вдруг я раньше приду, а вы спите.
В этот момент в коридоре что-то щелкнуло. Наш новый «умный» замок, который Виктор устанавливал три часа, издал пронзительный писк. Он вообще был капризным: реагировал на малейшее движение.
– Ой, что это?! – вздрогнула Анна Петровна.
– Это система безопасности, – внезапно подал голос Виктор. – Она фиксирует всех, у кого нет биометрического доступа. Мам, понимаешь, тут ключи... они не совсем обычные. Их нельзя просто «отдать».
Свекровь нахмурилась:
– Что за глупости? Ключ – он и в Африке ключ. Давай сюда.
Я поняла: пора.
– Анна Петровна, – я сделала шаг вперед. – Виктор прав. Это дом с характером. И мы с ним решили, что ключи будут только у нас. А для гостей у нас есть специальный протокол. Предварительный звонок за два дня.
Тишина стала такой густой, что её можно было резать тем самым пластиковым ножом. Анна Петровна открыла рот, закрыла, а потом её взгляд упал на фиалку. Она резко потянулась к ней, видимо, желая забрать «заложника» и гордо удалиться.
Но тут рука её дрогнула. Горшок, тот самый, треснувший, зацепился за край подоконника и... медленно, как в замедленной съемке, полетел вниз.
Бам.
Земля рассыпалась по новенькому ламинату ровным кругом. Фиалка жалобно вылетела из кома грязи.
– Вот! – почти торжествующе вскрикнула свекровь. – Вот что бывает, когда в доме нет хозяйки! Ключи! Живо!
Она рванулась к моей сумке, стоявшей на полу. Но Виктор, мой тихий, вечно ищущий зарядку муж, вдруг выпрямился. Он не стал кричать. Он просто подошел и аккуратно взял маму за локоть.
– Мам, фиалку жалко. Давай я помогу тебе её собрать и отвезу тебя домой. Тебе нужно отдохнуть. А шкаф мы выберем сами. И кабинет у нас будет... детской. Когда-нибудь.
Анна Петровна смотрела на него так, будто у него выросла вторая голова.
– Ты... ты мать выставляешь? Из-за куска железа?
– Я защищаю наш дом, мам. Как ты когда-то защищала свой от бабушки, помнишь? Ты рассказывала, как она пыталась переклеить обои в вашей спальне, пока вы были в санатории.
Свекровь внезапно сдулась. Воздух вышел из неё, как из проколотого шарика. Она посмотрела на рассыпанную землю, на тапочки с пушком, которые так и остались лежать у порога.
– Обои были ужасные, – буркнула она. – С какими-то жуткими розами...
Через полчаса в квартире стало тихо. Виктор увёз маму, сумку с огурцами и фиалку, которую мы бережно упаковали в пакет. Тапочки, правда, она забыла. Они так и остались стоять в прихожей, глядя на меня своими пустыми меховыми внутренностями.
Я присела на коробку, достала ключи и долго смотрела на брелок-домик.
Вечером вернулся Виктор. Он выглядел так, будто только что разгрузил вагон с углем, но глаза светились странным облегчением.
– Ну как? – спросила я.
– Фиалку пересадили. Мама сказала, что мы неблагодарные, но... просила передать, что замерщика она отменила. Сказала, пусть мы сами мучаемся в своей «операционной».
Я улыбнулась. Мы обнялись посреди пустой комнаты, где всё ещё пахло краской и немного – мамиными пирожками. Ключи остались у нас. А границы... границы иногда приходится проводить не на карте, а прямо по живому, рассыпая землю из старых горшков.
Кстати, тапочки я ей завтра отвезу. Сама. По предварительному звонку.