В квартиру мы возвращались с тем счастливым чувством, которое бывает только после отпуска: сейчас откроешь дверь, вдохнёшь свой родной воздух, бросишь сумку на свой стул и опять станешь человеком. Ключ повернулся легко. А потом из ванной кто-то хрипло всхрапнул.
Я сначала посмотрела на Игоря. Игорь посмотрел на меня. Потом мы оба уставились на дверь ванной, за которой в нашей, подчёркиваю, собственной квартире дышало нечто короткое, телесное и, судя по звуку, глубоко разочарованное жизнью.
«Это уже странно», сказала я.
«Подожди», ответил Игорь. «Чей это пёс?»
С этого места история уже не могла стать нормальной.
Началось всё очень прилично. Даже чересчур. В июле мы решили попробовать взрослую, разумную, почти европейскую схему отдыха и поменяться квартирой на неделю с интеллигентной парой из Петербурга.
Не через мутный сайт с людьми, у которых на аватарке один закат и ни одного лица, а через знакомых знакомых. Нам прислали фотографии квартиры с лепниной, книжными шкафами, зелёной лампой и котом, похожим на уставшего библиотекаря.
Хозяева, Аркадий и Елизавета, писали письма так, будто не договаривались об обмене жильём, а вели переписку о судьбах русской культуры.
«Благодарю за доверие». «Надеюсь, наши пространства подойдут друг другу». «Если вас не затруднит, не переставляйте, пожалуйста, фарфоровую чайку на комоде. Она чувствительна к контексту».
Вот на чайке, честно говоря, следовало остановиться и всё отменить. Но после третьего рабочего созвона и четвёртого прогноза про жару даже чувствительная фарфоровая чайка казалась посильной ценой за неделю в петербургской квартире с балконом.
Игорь, как человек земной, спросил только одно:
«Они точно без сюрпризов?»
«Это же интеллигентные люди», сказала я.
И, как показала жизнь, именно так начинаются самые дорогие ошибки.
Первые сигналы, конечно, были. Но тогда они казались не тревожными, а просто… петербургскими. Аркадий однажды написал, что у них «по вечерам иногда заглядывают мальчики, но в наше отсутствие, разумеется, этого не случится». Я минут десять смотрела на экран, потом переслала сообщение Игорю.
Он перезвонил сразу.
«Какие ещё мальчики?»
«Не знаю».
«Сколько им лет?»
«Откуда мне знать? Он не приложил ведомость».
«Спроси прямо».
Я спросила. Через полчаса пришёл ответ от Елизаветы, удивительно деликатный даже по меркам людей, которые, видимо, умеют извиняться за осенний дождь.
«О, прошу простить двусмысленность. Так мы называем близких друзей, хотя всем им давно за тридцать восемь».
И ведь легче не стало.
Потом была ещё записка о том, что в квартире могут остаться «небольшие следы жизни», потому что пространство, в котором живут творческие люди, «никогда не бывает стерильно безмолвным». Я показала это Игорю. Он долго молчал, потом сказал:
«Если они сломают сушилку, я это не приму как след жизни».
Но ничего не предвещало настоящего бедствия. Мы уехали. Мы прекрасно отдохнули. И всю дорогу домой я думала только о душе, своей кружке и собственной подушке. Человек, вернувшийся из отпуска, плохо приспособлен к драме. Он открыт. Он доверчив. Он хочет только лежать.
Дверь мы открыли вечером. Первое, что ударило в нос, был запах. Не плохой. Даже не чужой в прямом смысле. Просто в нашей квартире никогда не пахло ладаном, пыльной книгой, дождём, которого не было, и тяжёлыми духами дамы, которая любила оставлять после себя настроение.
Это был воздух не нашей жизни. Это был воздух квартиры, где кто-то давно и красиво страдает у окна.
«Почему у нас пахнет как в романе, где все плохо кончат?» тихо спросила я.
Игорь ничего не ответил. Он уже смотрел в гостиную.
Там всё было цело. И в этом заключался особый ужас. Ничего не разбили. Ничего не украли. Но нашу квартиру как будто вежливо переписали другим почерком. На окне висели плотные бордовые шторы.
Откуда они взялись, я до сих пор не знаю. На журнальном столике стояла толстая свеча в бронзовом подсвечнике. На полке книги были переставлены по какому-то мне неведомому принципу, вероятно, драматургическому.
Мой весёлый жёлтый плед исчез. Вместо него на диване лежал серый, строгий, будто знавший цену разочарованию.
И тихо играл Шопен.
«Нет», сказал Игорь.
Он произнёс это так, как люди в кино говорят «вызывайте группу», когда понимают, что на месте преступления всё хуже, чем казалось сначала.
Я подошла к комоду и увидела фарфоровую чайку. Не нашу, разумеется. Их. Она стояла рядом с ключницей и миской, в которой плескалась вода.
Вот тут я почувствовала настоящий укол паники.
«Игорь», сказала я. «Почему у нас стоит миска с водой?»
Ответ донёсся из коридора. Цок-цок-цок. Потом сопение. Потом из темноты вышел мопс. Палевый, круглый, с лицом человека, который изначально был против этой поездки. Он посмотрел на нас без всякого смущения и сел.
Мы молчали.
«Это не их кот», сказал Игорь.
Будь это один мопс, всё ещё можно было бы как-то уложить в голове. С одним мопсом можно злиться. Можно звонить. Можно сказать себе: ладно, чрезвычайная ситуация, чужие люди, бывает. Но за первым мопсом из комнаты вышел второй. В розовом ошейнике. А потом, после величавой паузы, появился третий. Самый старший. Он нёс на морде такое спокойное осуждение, что мне немедленно захотелось извиниться перед ним за состояние прихожей.
«Почему их три?» спросила я у мироздания.
«Чтоб совсем не скучать», сказал Игорь.
Мы начали обход квартиры уже в состоянии, близком к антропологическому интересу. На велюровом пуфике лежала шерсть. В ванной сушилось крошечное полотенце с вышитой буквой «Н».
На кухне стояла чашка с недопитым травяным чаем. В холодильнике обнаружилась банка паштета, который, судя по этикетке, предназначался не людям. А на столе лежала записка.
Конечно, записка.
Она была написана красивым тонким почерком на плотной бумаге, словно приглашение на камерный вечер романса.
«Дорогие Лера и Игорь. Простите за лёгкое смещение бытовых акцентов. Надин оказалась в положении драматическом, почти оперном, и мы не смогли отказать в кратком пристанище её трём детям. Они тихи, чувствительны и в целом уважают личные границы.
Платон склонен к созерцанию. Жорж неравнодушен к мягкой мебели. Луизу не стоит оставлять наедине с салфетками. С признательностью и надеждой на понимание, А. и Е.»
Я прочитала дважды. Потом ещё раз слово «детям». Потом посмотрела на трёх мопсов.
«Они назвали их детьми», сказала я.
«Меня больше тревожит „краткое пристанище“», ответил Игорь. «Сколько в их системе координат длится кратко?»
Жорж в этот момент чихнул на мой чемодан, и вопрос стал философским.
Мы позвонили Аркадию сразу. Когда человек обнаруживает у себя дома трёх мопсов, он, как правило, не пишет деликатных сообщений. Он звонит. Он дышит в трубку так, что собеседник должен сам признать вину и начать пересылать деньги на химчистку.
Аркадий ответил почти мгновенно и таким тёплым голосом, словно мы не предъявляли претензию, а благополучно добрались до театра.
«Лера, добрый вечер. Уже дома? Как встретило вас пространство?»
Я на секунду потеряла дар речи. Игорь жестом показал, чтобы я дала телефон ему. Я не дала. Мне было нужно дойти до дна этой истории самой.
«Аркадий», сказала я очень ровно. «Нас дома встретили три чужих мопса».
В трубке повисла пауза. Не виноватая. Скорее оценивающая красоту формулировки.
«Да», мягко сказал он. «Мы надеялись, что записка немного подготовит вас».
«К чему именно?»
«К некоторому расширению состава обитателей».
«У нас никогда не было состава обитателей».
«Теперь, боюсь, был».
Где-то рядом Игорь закрыл глаза рукой.
Я сделала ещё одну попытку сохранить связь с реальностью.
«Почему они здесь?»
В разговор вступила Елизавета. Видимо, они были на громкой связи, как семейный совет при дворе.
«Возможно, мы проявили излишнюю веру в человеческую чуткость», сказала она. «Но ситуация у Надин действительно была тяжёлая. Её бывший муж внезапно вернулся с ретрита, нынешний уехал на съёмки, а мопсы, как вы понимаете, не могли остаться в одиночестве с этой новостью».
Я села на стул. Стоя такие сведения воспринимать трудно.
«И вы решили поселить их у нас?»
«Всего на несколько дней», поспешно сказала Елизавета. «И, если быть справедливыми, они почти не нарушили композицию квартиры».
Вот тут Игорь всё-таки вырвал у меня телефон.
«Композицию квартиры?» переспросил он. «У нас собака спит в обувнице».
«Это Платон», с неожиданной теплотой пояснил Аркадий. «Он любит закрытые пространства».
Игорь молча отключился.
Мы стояли посреди собственной гостиной, в которой играла музыка, горела чужая свеча, а три мопса смотрели на нас так, будто именно мы вошли сюда без приглашения и помешали давно налаженному салону.
Потом случилось самое неприятное. Мне стало смешно.
Не сразу. Сначала я увидела, как Луиза торжественно тащит мою льняную салфетку в коридор. Потом Жорж с тяжёлым достоинством взбирается на диван декадентского серого цвета. Потом Платон разворачивается на моём жёлтом пледе, который, как выяснилось, вовсе не исчез, а был аккуратно сложен в кресле и превращён в личный трон.
И всё. В этот момент ярость треснула.
«Знаешь», сказала я Игорю, уже почти смеясь, «хуже всего даже не мопсы».
«А что?»
«То, что нас культурно вытеснили из собственной квартиры».
Игорь оглядел шторы, свечу, чайку, миску, Платона на пледе и кивнул.
«Да. Нас колонизировали вежливо».
В тот вечер мы открывали окна, снимали бордовые шторы, искали по шкафам свои вещи и параллельно выясняли, чем кормят Платона, если он склонен к созерцанию, но при этом ест как уволенный грузчик. Ночь прошла под тяжёлое мопсиное сопение.
Утром Надин, реальная и очень звонкая, примчалась за мопсами в плаще цвета театрального занавеса, расцеловала воздух вокруг меня и сказала:
«Вы спасли мою личную жизнь, а Жоржу вернули веру в людей».
Я хотела ответить что-нибудь красивое и окончательное. Но Жорж в этот момент пустил слюну на коврик, и вся риторика погибла.
С тех пор мы больше не меняемся квартирами на отпуск. Хватает и обычной жизни, где сюрпризы хотя бы зарегистрированы по месту жительства. Но иногда, когда я вхожу домой после долгого дня и на секунду чувствую чужой запах духов в подъезде, сердце всё ещё замирает.
А потом я открываю дверь очень осторожно.
На всякий случай. Вдруг Платон снова решил, что наша обувница подходит его внутреннему миру.