Погасшие свечи вспыхнули вновь, но никто из сидящих за круглым столом не пошевелился. Слова духа — или того, кто говорил вместо духа, — ещё звучали в ушах, и каждый перебирал их, как чётки, пытаясь отыскать в пророчестве щель для спасения. Первой не выдержала Ирен. Она вскочила, опрокинув стул, и, прижимая ладонь к горлу, прошептала:
— Мне душно... Я спущусь вниз, к камину. Прошу, не ходите за мной.
Софья хотела остановить её, но Ирен уже скрылась за дверью кабинета. Агнесса проводила её долгим, немигающим взглядом.
Общество начало расходиться молча, парами, как после похорон. Северов задержался помочь Софье загасить свечи, и в этом коротком промедлении, пока глаза их встретились над оплывшим воском, и случилось непоправимое.
Из нижнего холла раздался крик. Не испуганный вскрик, а настоящий, животный вопль, переходящий в булькающий хрип, словно кричащего душили.
Северов ринулся вниз первым. Софья — за ним, подобрав юбки, не чувствуя ступеней под ногами. Следом бежали остальные, и топот их ног по лестнице напоминал грохот барабанов перед казнью.
В гостиной, у самого подножия камина, лежала Ирен. Её тело выгнулось дугой, голова запрокинулась, обнажая длинную, лебединую шею, на которой теперь багровел тонкий, словно от шёлковой струны, след. Она хрипела, хватая воздух руками, а по её щекам из-под плотно зажмуренных век текли слёзы.
Гнедич, отстранив всех, опустился на колени и принялся расстёгивать её корсаж, чтобы дать свободный доступ воздуху. Истомина металась с бокалом воды. Дрезен стоял столбом, белый как мел. Борков бормотал что-то похожее на молитву.
— Она жива, — объявила Софья, коснувшись лба Ирен кончиками пальцев. — Тот, кто это сделал, не хотел убивать. Лишь предупредить.
— Или просто не успел, — жёстко добавил Северов, обшаривая взглядом гостиную. — Мы спустились слишком быстро.
Он обернулся к кухарке, которая, ещё нетвёрдо держась на ногах после собственного удара по голове, выглядывала из кухонного проёма.
— Вы что-нибудь видели? Слышали?
— Ничего, барин... — прошамкала она. — Темно было, я как раз у печи стояла. Только крик, и всё. А потом вы.
Ирен закашлялась и открыла глаза. В них стоял дикий, первобытный страх. Она вцепилась в руку Софьи с такой силой, что побелели костяшки.
— Он... он стоял за портьерой, — выдавила она сиплым, срывающимся голосом. — Я спустилась, думала сесть у огня, и вдруг — тень. Чёрная, длинная, нечеловеческая. Я хотела бежать, но он схватил меня сзади. У него руки ледяные... как у мертвеца... и пахнет от него... формалином. Тем самым. А потом что-то сдавило горло, и я закричала. И больше ничего не помню.
— Вы видели его лицо? — резко спросил Северов.
— Нет... То есть... — Ирен заколебалась. — Мне показалось... это безумие, но мне показалось, что у него вовсе не было лица. Как у той манекенщицы на подиуме. Только глаза. Они горели зелёным.
По гостиной пробежал ветер. Ни одно окно не было открыто, но пламя свечей качнулось разом, и тени на стенах на мгновение сложились в уродливую, горбатую фигуру с непропорционально длинными руками.
Агнесса, сидевшая на подоконнике, зашипела и выгнула спину. Она смотрела в окно — туда, где за пеленой дождя, в старом саду, темнела увитая плющом беседка. И в этой беседке, на долю секунды, мелькнул и погас слабый зеленоватый огонёк.
— Там кто-то есть, — сказала Софья тихо. — Он смотрит.
Северов бросился к окну, отдёрнул портьеру, рванул шпингалет. Ливень хлестнул ему в лицо, но в саду уже никого не было — лишь кусты сирени качались под ударами ветра, да мокрая трава примялась так, словно кто-то только что стоял на ней и, может быть, стоит до сих пор, только смотрит уже из другого места.
— Он был в доме, — глухо произнёс полковник, закрывая окно, — а теперь снаружи. Это значит, что он знает все входы и выходы. Возможно, даже те, о которых не знаете вы, Софья Германовна.
Она не ответила. Она смотрела на Агнессу, которая по-прежнему не сводила глаз с беседки. Кошка больше не шипела. Она молча, напряжённо ждала, и в её позе было что-то от солдата, охраняющего последний рубеж.
— Нужно идти в беседку, — сказал Северов, вынимая из кармана фонарь. — Пока дождь не смыл следы.
— Я с вами, — отозвался Борков. — Не оставаться же здесь, как овцам в загоне.
— И я, — неожиданно подал голос Дрезен. — Если этот тип причастен к тому, что творится в моём доме...
Софья остановила их жестом.
— Идите втроём. Не разделяйтесь. Истомина и Гнедич, останьтесь с Ирен. Алевтина Карловна, принесите тёплое питьё и бинты. И не подходите к окнам.
Сама она опустилась в кресло у камина и взяла на руки Агнессу. Кошка дрожала — впервые за всё время, что гости знали её, эта грациозная чёрная бестия дрожала от кончика хвоста до кончиков ушей.
— Ты чуешь его, — прошептала Софья ей в ухо. — Ты знаешь, кто он. Но не можешь сказать.
Агнесса лишь зажмурилась и сильнее прижалась к хозяйке.
Трое мужчин вышли в ночь. Дождь к тому времени немного стих, превратившись в мелкую, колючую изморось, которая забирается под воротник и холодит позвоночник. Лучи фонарей метались по саду, выхватывая из мрака мокрые стволы лип, перевёрнутую скамейку, разбитый горшок с давно увядшей геранью.
Беседка стояла в дальнем углу сада — восьмигранная, с облупившейся белой краской и провалившейся в двух местах крышей. Когда-то здесь пили чай, укрываясь от солнца, а теперь лишь плющ да мох были её полноправными хозяевами.
Северов первым ступил под навес. Фонарь осветил старый кованый столик, опрокинутый стул и, что самое главное, следы на земляном полу. Свежие, ещё не заплывшие водой. Отпечаток мужской туфли — узкий, с острым носком и стёртым каблуком.
Но не это заставило полковника замереть, а то, что лежало на столике.
Маленький стеклянный пузырёк из коричневого стекла. Рядом — смятый носовой платок с вышитой в уголке монограммой «Л.». И третий предмет, от которого у Дрезена вырвался сдавленный стон: фарфоровая кукольная ручка, отломанная и аккуратно уложенная поверх платка.
— Это из моего дома, — прошептал банкир, хватаясь за стол. — Это от куклы моей Лидочки. Он принёс это сюда.
— Он был здесь минуту назад, — отозвался Северов, шаря лучом по кустам. — Он знал, что мы придём. Он оставил это специально.
— Но зачем?! — воскликнул Борков. — Что ему от нас нужно?
Полковник не ответил. Он поднял платок, поднёс к фонарю. Кроме монограммы, на ткани проступало ещё кое-что — бледное, маслянистое пятно с резким, лекарственным запахом. Формалин.
— Он метит, — проговорил Северов, и голос его прозвучал глухо, словно из-под земли. — Как зверь. Он показывает, что был везде: у вас, Дрезен, в доме, в морге Гнедича, за спиной Истоминой, на подиуме Ирен... И здесь, в особняке Софьи. Он хочет, чтобы мы знали: для него нет преград.
— Но кто он, чёрт возьми?! — не выдержал Борков. — Вы следователь, вы должны хоть что-то предполагать!
— Предполагать, — медленно повторил Северов, пряча платок и пузырёк в карман как вещественные доказательства. — Я предполагаю одно: это человек, близко знавший всех нас. Возможно, слишком близко. И он одержим Софьей. Этого достаточно, чтобы составить список и начать один за другим убирать тех, кто, по его мнению, стоит между ними.
— Ревнивый поклонник, — выдохнул Дрезен. — Но зачем же куклы? Зачем пугать меня духами Лидочки?
— Чтобы вывести из равновесия, — ответил Северов. — Страх делает жертву податливой. Вы уже боитесь собственного дома. Истомина боится оглянуться. Борков боится голоса тестя. Ирен только что едва не задушили. А мы даже не знаем, как он выглядит.
Они стояли в беседке, посреди дождя и ночи, и каждый чувствовал одно и то же: нечто незримое, но осязаемое, смотрит на них из темноты. Может быть, из-за ближайшего дерева. А может быть — из распахнутого окна особняка, где в свете свечи виднелся силуэт Софьи с кошкой на руках.
Когда они вернулись в дом, Ирен уже могла сидеть. Гнедич обработал ей горло, Истомина поила её чаем с мёдом, и лишь в глазах манекенщицы всё ещё плескался пережитый ужас.
Увидев находки из беседки, она вдруг звонко, истерично рассмеялась.
— Платок... Я знаю эту монограмму. «Л.» — Лидочка, жена Дрезена. Она была на одном показе, ещё до болезни. Сидела в первом ряду, в жемчугах. И вот теперь её платок лежит в беседке... Рядом с отломанной кукольной рукой. Это ведь послание, да? — она обернулась к Софье. — Это он говорит нам: «Вы все — игрушки в моих руках»?
— Или «куклы», — тихо поправила Софья, и лицо её было бледнее обычного. — Куклы, которых расставляют по росту, по оттенкам, по порядку, угодному хозяину.
Она поднялась и подошла к портретам. Все взгляды устремились за ней.
— В этом доме я всегда чувствовала себя незваной, — произнесла она, глядя в нарисованные глаза предков. — Я думала, что установила свои правила, а оказалось — это лишь декорация. А настоящий режиссёр где-то за кулисами. И он вышел на сцену только сегодня.
— Мы найдём его, — твёрдо сказал Северов, подходя к ней и кладя руку на плечо. — Теперь у нас есть улики. И есть одно неоспоримое преимущество: он думает, что владеет ситуацией. Но он совершил ошибку.
— Какую? — спросила Софья, не оборачиваясь.
— Он оставил в живых Ирен. А значит — оставил свидетеля. Даже если она не видела лица, она слышала запах, чувствовала холод, может быть, запомнила рост или движение. Завтра утром я вызову сюда лучшего фотороботиста. А пока — никто не спит. Двери запираем, окна тоже. До рассвета мы будем охранять друг друга.
— А после рассвета? — спросил Дрезен.
— А после рассвета, — мрачно усмехнулся Северов, — начнётся то, чего он не ожидает. Мы перестанем быть жертвами и станем охотниками.
Агнесса, до того сидевшая на подлокотнике кресла, спрыгнула и направилась к двери в холл. Там она остановилась и, обернувшись, посмотрела на Софью долгим, почти человеческим взглядом.
И Софья поняла: кошка чует, что враг не ушёл. Он затаился. И ждать рассвета, возможно, придётся дольше, чем они рассчитывают.
Потому что ночь, начавшаяся с запоздалой Ирен и упавшей с портрета записки, ещё не собиралась заканчиваться. И где-то в стенах особняка, среди теней и ладана, бесшумно скользила фигура — та, что не была ни живой, ни мёртвой, но жаждала любви с той нечеловеческой силой, которая не ведает преград.
(продолжение следует)
