Холодец не застывал. Лидия третий раз ткнула ложкой в форму — поверхность качнулась, как болото, и снова осела. Половина третьего ночи, в холодильнике пять литров бульона со свиными ножками, на плите третья кастрюля, и ни одна, зараза, не схватывается.
— Желатин надо, — сказала она в пустую кухню. — Толику позвонить, пусть утром в «Пятёрочку» сбегает.
Толик — деверь. Брат покойного мужа. Последний раз заходил к матери на Новый год: принёс конфеты «Мишка на Севере» и ушёл через сорок минут, потому что «Лен с детьми ждёт».
Лидия села на табуретку. Спина ныла так, что хотелось завыть. Семь лет она поднимала свекровь — Тамару Фёдоровну, восемьдесят четыре кило живого, парализованного, обиженного на весь мир веса. Девять дней назад свекровь тихо ушла во сне. И теперь Лидии надо было готовить на двадцать пять человек, потому что родня съезжалась. Потому что «по-человечески надо».
По-человечески.
Она усмехнулась, налила кипятка и посмотрела на стену, где висела фотография Володи. Володя умер шесть лет назад. Сердце. Сорок девять лет, мужик, который никогда не жаловался, — и однажды утром не проснулся. После похорон она думала: всё, теперь только мама. Мама свекровь. Свекровь, которая после инсульта не могла даже ложку держать.
— Лидочка, — шептала тогда Тамара Фёдоровна одной живой стороной рта. — Лидочка, не отдавай меня в богадельню.
Лидия не отдала.
***
В шесть утра приехал Толик с женой Леной и желатином. Лена была в новом платье — бежевое, шёлковое, с модным запáхом сбоку. Лидия в таких не разбиралась, но видела ценник в интернете один раз, когда Лена хвасталась: «Befree, всего четыре с половиной». Четыре с половиной тысячи. За тряпочку.
— Лид, ты чего такая помятая? — Лена прошла мимо в кухню, поставила пакет на стол. — Не выспалась?
— Не выспалась.
— Ну, ты же привычная. Ты у нас труженица.
Толик уже снимал куртку в коридоре.
— Мам, где лежала? — спросил он, заглядывая в комнату, где Тамара Фёдоровна провела последние семь лет. — Кровать-то медицинская так и стоит?
— Стоит. Завтра приедут заберут, я договорилась.
— А что её забирать-то? — Лена обернулась от плиты. — Пригодится же. Соседям продать, например.
Лидия промолчала. Кровать она брала в кредит в две тысячи девятнадцатом, когда поняла, что обычная не подходит — нужны бортики, подъёмник, противопролежневый матрас. Сорок две тысячи. Володи уже не было, платила сама. Но объяснять это Лене, которая в этой квартире за семь лет появилась раз шесть, — себя не уважать.
— Так, — Лена хлопнула в ладоши. — Лидия, давай по делу. Гостей будет двадцать пять. Холодец твой, оливье — пять кило картошки начисти, морковь свари. Селёдка под шубой, мимоза. Блинов штук сто, не меньше. Кутья. Компот.
— Двадцать пять — это кто?
— Ну как кто. Наши все. Тётя Валя из Кургана, дядя Костя с Машей, Светка с мужем, Олежек, Ира с детьми. Мои родители придут. Соседка Тамары Фёдоровны с третьего этажа.
— Зинаида Петровна.
— Вот. И с работы её бывшей кто-то обещал. С молокозавода.
Лидия моргнула.
— Тамара Фёдоровна работала в библиотеке. На молокозаводе — я. Сорок два года.
— Ну, не знаю, кто-то. Толь, ты не помнишь?
Толик пожал плечами и пошёл курить на лестницу.
***
К одиннадцати квартира гудела. Пришла тётя Валя, принесла торт «Прага» из «Магнита» и сразу полезла обниматься.
— Лидушка, родная, как же ты! Семь лет! Святая женщина!
От тёти Вали пахло корвалолом и нафталином.
— Спасибо, теть Валь.
— А Тамарочка, царствие небесное, всегда мне говорила: повезло мне с невесткой. Повезло.
— Когда говорила?
— Что?
— Когда она вам говорила? Вы же последний раз были у неё...
Тётя Валя растерянно заморгала.
— Ну как же... На свадьбе у Олежека, в шестнадцатом году. Помнишь, какая свадьба была?
Лидия помнила. Тамара Фёдоровна тогда уже еле ходила, и Володя возил её на машине, а Лидия держала под локоть. Тётя Валя сидела за столом напротив и громко рассказывала, как дорого сейчас всё стало.
— Помню, — сказала Лидия и отошла к плите.
***
Без пятнадцати час приехали Светка с Олежеком. Светка — золовка, сестра покойного Володи, — сразу прошла в комнату свекрови, не разуваясь.
— Лид, тут ничего не трогали? Документы где у мамы лежали?
— В шкафу, нижний ящик. Паспорт, полис, пенсионная книжка.
— А свидетельство о собственности?
— Там же.
Светка скрылась в комнате. Через минуту оттуда послышался шорох бумаг, потом голос Олежека — её сына, племянника:
— Мам, ну ты прям сейчас?
— А когда? Завтра все разъедутся. Надо хотя бы понять, что есть.
Лидия стояла у плиты, переворачивала блин. Сковорода была старая, чугунная, ещё свекровина — Тамара Фёдоровна когда-то учила её на этой сковороде печь, в первый год после свадьбы, когда Володя привёл её домой и сказал: «Мам, это Лида, мы расписываемся». Свекровь тогда долго молчала, потом подошла, взяла Лидию за подбородок, повертела голову туда-сюда и сказала:
— Худая. Кормить буду.
И кормила.
***
Часа в два сели за стол. Двадцать три человека вместо двадцати пяти — кто-то не доехал. Лидия села с краю, у двери на кухню, чтобы вставать удобнее. Толик встал с рюмкой.
— Ну, помянем маму. Хорошая была женщина. Строгая, но справедливая. Лида вот семь лет за ней ходила, спасибо тебе, Лида, низкий поклон.
Все закивали, забормотали. Лена через стол послала ей воздушный поцелуй.
— Ты у нас героиня, Лидусь.
Лидия выпила воды — спиртное она не любила, особенно на голодный желудок. Желудок был пустой со вчерашнего утра. Кутья, наверное, была. Ложка кутьи стоя у плиты.
Тётя Валя промокнула глаза салфеткой.
— А квартирка-то теперь чья будет? Володина доля же осталась?
За столом повисла тишина — короткая, на секунду. Потом Толик кашлянул.
— Тёть Валь, ну не сейчас же.
— А когда? Я завтра в Курган уезжаю.
— Ну после поминок поговорим.
— Так а чего тут говорить-то. Я просто к тому, что Лидушка же тут жила всё это время. Пусть и дальше живёт, правильно? Ну куда ей в её-то годы.
Лидия положила вилку. Ей был шестьдесят один год. Тёте Вале — семьдесят четыре, и она про «её годы» говорила так, будто Лидия — отработавшая лошадь, которую не на колбасу, так в стойло.
— Тётя Валя, — сказала Лидия. — Я тут не «жила». Я тут работала.
— Ну как работала, Лидуш. Ты же сама...
— Что — сама?
Тётя Валя засмущалась, замахала руками.
— Ничего, ничего. Я просто так.
***
После третьей рюмки Олежек начал рассказывать, как они с женой Иркой делают ремонт, и сколько стоит плитка, и как тяжело сейчас с ипотекой. Ирка кивала. Светка на другом конце стола что-то шептала Лене на ухо, и Лена два раза глянула в сторону Лидии.
Лидия встала, собрала тарелки и пошла на кухню. Поставила стопку в раковину, открыла кран. И услышала.
Дверь была приоткрыта — Толик выходил курить, не закрыл. А в коридоре, у вешалки, стояли Светка с Леной.
— ...по закону трое детей, — говорила Светка тихо, по-деловому. — Мне треть, Толику треть, и Володина треть — она пошла бы Лиде. Но Володи нет уже шесть лет. Когда мама после инсульта слегла, они с Лидой её долю не оформляли. Я завтра у нотариуса узнаю, как там по срокам.
— А Лиде что?
— А Лиде — пусть пока живёт. Не выгонять же сразу. Она и так семь лет бесплатно тут жила.
Лидия закрыла кран. Очень аккуратно, чтобы не звякнул.
Бесплатно.
Она стояла над раковиной с тарелкой в руке. На тарелке остался кусок селёдки, и от него пахло луком и подсолнечным маслом, и почему-то этот запах — не разговор, а именно запах — ударил её под дых.
Бесплатно.
Она вспомнила, как два года назад брала вторую работу — диспетчером в такси, по ночам, потому что Тамара Фёдоровна стала плохо спать, и Лидия сидела рядом с её кроватью и принимала заявки в наушниках. Платили двадцать восемь тысяч. Всё уходило на памперсы, Nutridrink, лекарства, платного невролога, который приезжал на дом. С молокозавода она ушла раньше — там предлагали должность старшего технолога в Копейске, с подъёмными. Она отказалась, потому что в Копейск ездить полтора часа в одну сторону, а свекровь нельзя оставлять надолго.
Путёвки в Турцию, две штуки, профсоюзные, со скидкой — сдала.
Бесплатно.
***
Она вытерла руки о фартук и пошла обратно. Лена как раз говорила что-то про блины.
— Лидия, — Лена увидела её, заулыбалась, — там кутья кончается, ты подложи. И блины ещё, по-моему, остыли. Подогреешь?
Лидия села на свой стул.
— Нет.
— Что — нет?
— Не подогрею.
Лена засмеялась — нервно, неуверенно.
— Лид, ты чего? Гости же.
— Гости пускай идут на кухню и греют сами. Плита работает.
За столом стало тихо. Толик нахмурился.
— Лида, ну ты чего начинаешь-то. Не сейчас.
И тут Лена встала, обошла стол и подошла к Лидии. Наклонилась, схватила за запястье — не сильно, но цепко, как кошка, — и зашипела ей в самое ухо, так, чтоб слышали только ближние, но слышали:
— Ты же сама вызвалась ухаживать, чего теперь лицом недовольна? Иди лучше посуду мой, гости ждут.
Шёлк её платья шуршал у Лидиного плеча.
***
Лидия очень спокойно высвободила руку. Встала. Прошла в комнату, где семь лет стояла кровать с бортиками. Достала из-под телевизора синюю папку — обычную, канцелярскую, на молнии. Папку она вела с первого месяца. Не для скандала. Для себя — потому что технолог молочного комбината с сорока двумя годами стажа привыкла записывать всё.
Вернулась за стол. Положила папку перед собой. Расстегнула молнию.
— Так, — сказала она. — Раз вы все собрались, давайте сразу.
— Лида, — начал Толик.
— Толя, помолчи. Я семь лет молчала, теперь ты помолчи десять минут.
Он замолчал — то ли от тона, то ли потому что вилка у него остановилась на полпути ко рту.
— Памперсы Abena, размер L, — Лидия достала первую пачку чеков. — Упаковка тысяча шестьсот, по две упаковки в месяц, восемьдесят четыре месяца. Двести шестьдесят восемь тысяч восемьсот.
Тётя Валя моргнула.
— Лидушка, ты чего...
— Питание Nutridrink. Когда Тамара Фёдоровна перестала глотать твёрдое — а это четвёртый год пошёл. Четыреста восемьдесят рублей бутылка, четыре бутылки в день. Я уже посчитала: два миллиона пятьдесят тысяч.
— Лида, — Светка побледнела. — Это что вообще?
— Это чеки. Аптека «Классика» на Молодогвардейцев, аптека «Алоэ» на Чичерина. Все приходники сохранены, у меня и в банковской выписке всё видно.
Она доставала пачку за пачкой. Лекарства от давления, противопролежневая мазь, катетеры, перчатки, пелёнки. Сиделка Зоя, которую нанимала на четыре дня, когда сама лежала с пневмонией, — три тысячи в сутки. Сиделка Галина, на неделю в восемнадцатом году, когда ездила хоронить отца в Магнитогорск, — двадцать одна тысяча.
— Невролог Карпов, выезд на дом, две тысячи восемьсот, восемнадцать выездов. Логопед, пытались речь восстановить в первый год, — двенадцать занятий по тысяче пятьсот. Массажист Игорь, два раза в неделю, пятьсот рублей сеанс, шесть лет.
Олежек тихо положил вилку.
— Кровать медицинская — сорок две тысячи, плюс матрас противопролежневый — девять восемьсот. Подъёмник — шестнадцать тысяч.
Она дошла до последнего листа. Поверх всех чеков лежал тетрадный, в клеточку, исписанный её аккуратным почерком — итоговая колонка.
— Четыре миллиона восемьсот двадцать три тысячи рублей. За семь лет. Это без моей зарплаты, которую я недополучала, без путёвок, которые сдала, и без пенсии Тамары Фёдоровны — её пенсия вся уходила туда же, в тот же котёл, я ни рубля себе не брала, выписки есть.
Она закрыла папку.
— Считайте, что это был беспроцентный кредит семье. Семь лет. Либо вы возвращаете мне эти деньги — в долях, как удобно поделить, — либо я иду в суд. Иск о неосновательном обогащении. Я уже консультировалась.
Лена медленно опустилась обратно на стул. Шёлковое платье сложилось на коленях складками.
— Какой юрист?
— Андрей Сергеевич, на Кирова консультация. Мне Зинаида Петровна с третьего этажа подсказала, у неё сын адвокат.
Толик облизал губы.
— Лида, ну подожди. Какой суд. Мы же родня.
— Толя. Семь лет вы были родня по телефону. Один раз на Новый год, один раз на день рождения — позвонить. Лена была здесь в пятнадцатом году, на свадьбе у Олежека. Олежек — на похоронах Володи. Светка — два раза, оба раза за документами. Я это всё помню по дням, у меня записано.
— Ты что, и приходы записывала? — выдохнула Светка.
— Я всё записывала. Я технолог, у меня привычка.
***
Тётя Валя начала плакать. Тихо, в салфетку. Олежек встал, подошёл к окну, постоял, вернулся.
— Лида, — сказал он. — А если квартиру? Бабушкину двушку. Тебе. А мы — мама, дядя Толя, я — оформим отказ. Это же по рынку миллиона четыре, нет?
— Три восемьсот, — сказала Светка машинально. — Я смотрела недавно, в этом доме продавали тридцать восьмой метр. Северо-Запад, не центр.
— Ну вот. Почти твоя сумма.
Лидия посмотрела на него. Олежек был неплохой, в сущности, парень. Просто слабый. Как Володя был — мягкий, удобный, всегда соглашался.
— Олежек. Я подумаю. Мне нужно посоветоваться с юристом — как правильно оформить, чтобы потом ваши жёны и дети не набежали через десять лет с претензиями. Я не доверяю больше. Простите.
— Лида...
— Я сказала: подумаю.
Она встала.
— А сейчас я пойду пройдусь. Посуда вон в раковине. Лена, ты же говорила — гости ждут. Так гости-то здесь, при них и помой.
***
Лидия надела куртку — старую, болоньевую, ещё восемнадцатого года. Сапоги. Шарф. Закрыла за собой дверь.
В подъезде пахло куревом и кошкой. Она спустилась на первый этаж, вышла во двор. Был май, четвёртое мая, тепло. Семь лет она выходила на улицу только в магазин и в аптеку, бегом, с одной мыслью: успеть обратно, пока не проснулась.
Дошла до угла. Свернула на Молодогвардейцев. Прошла мимо «Пятёрочки», мимо парикмахерской «Лора», мимо ларька с шаурмой. Села на скамейку у первой попавшейся детской площадки.
Достала телефон. Нашла Зинаиду Петровну.
— Зинаида Петровна, это Лида. Скажите, а ваш сын... Андрей Сергеевич... он завтра принимает? Мне бы записаться.
— Лидочка, родная. Конечно. Я ему сейчас наберу. Ты как?
— Я нормально. Я во дворе сижу.
— Лидочка, ты посиди, посиди. Подыши. Я тебе перезвоню через пять минут.
Лидия положила телефон на колени. Расстегнула верхнюю пуговицу куртки — воротник давил на шею.
Телефон завибрировал почти сразу.
Она нажала «принять».