Любовно-исторический роман
Глава 36 (Продолжение)
Марсель. Дворец правосудия. Зал заседаний. Ближе к вечеру.
Председатель трибунала, грузный мужчина с красным лицом и заплывшими глазками, поднял руку, призывая к тишине. Гул в зале, поднявшийся было после выступления Элен, постепенно стих. Она стояла у судейского стола, чувствуя, как дрожат колени, и смотрела на троих людей, в чьих руках сейчас была её судьба и судьба человека, сидевшего у стены с каменным лицом.
— Суд выслушал свидетельницу, — произнёс председатель, и голос его, густой, с южной растяжкой, эхом разнёсся под высокими сводами. — Однако прежде чем вынести решение, суд считает необходимым рассмотреть вопрос о законности пребывания в Республике самих граждан Дюваль.
Элен похолодела. В зале снова поднялся шум. Тереза в первом ряду вскочила, но Мари-Клер дёрнула её за рукав, заставляя сесть. Габриэль, сидевший в тени колонны, напрягся, и Элен видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших край скамьи.
— Свидетельство о цивизме, выданное на имя Мари-Анны Клеман, а также паспорта на имена Пьера и Жанны Дюваль, — продолжал председатель, заглядывая в бумаги, разложенные перед ним, — были изучены экспертами. Имеются основания полагать, что данные документы являются поддельными.
По залу прокатился вздох. Фукье-Тенвиль, сидевший у стены, чуть подался вперёд, и его серые глаза сузились. Он не ожидал такого поворота — или делал вид, что не ожидал.
— В связи с этим, — председатель обвёл взглядом зал, — суд постановляет: дело граждан Дюваль выделить в отдельное производство. Сами граждане подлежат задержанию до выяснения всех обстоятельств их личности и происхождения.
Элен почувствовала, как пол уходит из-под ног. Только что она была в шаге от свободы — и вот снова пропасть разверзлась под ногами. Она посмотрела на Габриэля. Он сидел, выпрямившись, и лицо его было спокойным, почти отрешённым. Но она знала это спокойствие. За ним скрывалась ярость и готовность бороться до конца.
— Что касается гражданина Фукье-Тенвиля, — продолжал председатель, и бывший обвинитель вздрогнул, — его дело также требует дополнительного расследования. В свете вновь открывшихся обстоятельств, связанных с его пребыванием в Марселе и контактами с лицами, подозреваемыми в подлоге документов, суд не может вынести окончательное решение сегодня.
Фукье-Тенвиль медленно поднялся. Его лицо, обычно непроницаемое, на мгновение исказилось — не страхом, а горькой, почти презрительной усмешкой.
— Стало быть, Республика, за которую я проливал кровь, — произнёс он негромко, но в наступившей тишине его слова услышали все, — не нуждается больше в своих старых слугах. Что ж, я готов ответить за всё. Но не за подлог, к которому не имею отношения.
— Это установит следствие, — отрезал председатель. — Все трое — гражданка Дюваль, гражданин Дюваль и гражданин Фукье-Тенвиль — будут препровождены в крепость Святого Иоанна до окончания разбирательства.
Крепость Святого Иоанна. Элен слышала о ней. Старая цитадель у входа в порт, построенная ещё рыцарями-иоаннитами, с толстыми стенами, сырыми казематами и дурной славой. Не Консьержери, но достаточно мрачное место, чтобы сломать человека. Габриэль уже побывал там — на каторжных работах. Теперь им предстояло вернуться туда вместе, но уже в ином качестве.
Стражники — те же гвардейцы, что охраняли зал, — двинулись к ним. Один взял за локоть Элен, другой направился к Габриэлю, третий — к Фукье-Тенвилю. Бывший обвинитель отстранился, не позволив себя коснуться.
— Я пойду сам, — сказал он холодно. — У меня ещё осталось достоинство, если у Республики его уже нет.
Тереза в первом ряду закрыла лицо руками. Мари-Клер беззвучно плакала. Анна-Мария, сидевшая с каменным лицом, вдруг поднялась и громко, на весь зал, произнесла:
— Позор! Вы судите невиновных, а настоящие преступники гуляют на свободе!
Стражники замялись, но председатель ударил молотком по столу.
— Очистить зал! Заседание окончено!
Элен выводили через боковую дверь, и она успела бросить последний взгляд на Габриэля. Их глаза встретились, и в его взгляде она прочла то же, что чувствовала сама: отчаяние, смешанное с упрямой решимостью. Они прошли через ад и выбрались. Пройдут и через это.
Крепость Святого Иоанна. Камера. Ночь.
Их поместили в соседние камеры. Элен слышала сквозь толстую каменную стену его шаги — три шага в длину, поворот, три шага обратно. Мерный, успокаивающий ритм. Он был рядом. Это было единственным, что держало её на плаву в этом новом море отчаяния.
Камера была сырой, с низким сводчатым потолком, сложенным из грубых, почерневших от времени камней. В углу — охапка соломы, заменявшая постель. На стене — ржавое кольцо, к которому когда-то приковывали узников. Маленькое зарешечённое окно под потолком выходило во внутренний двор, и сквозь него доносился плеск волн и крики чаек. Пахло солью, гнилью и старым камнем.
Элен сидела на соломе, обхватив колени руками, и думала. Думала о том, как странно устроена судьба. Она прошла через Консьержери, через бегство, через насилие, через убийство, через суд — и снова оказалась в каменном мешке. Но теперь она была не одна. Где-то там, за стеной, был Габриэль. А где-то ещё дальше — Тереза, Мари-Клер, Анна-Мария, Бастид. Они не оставят их. Они будут бороться.
В коридоре раздались шаги. Лязгнул засов, и дверь её камеры отворилась. На пороге стоял стражник с факелом, а за его спиной Элен увидела знакомую фигуру.
— Посетитель, — буркнул стражник и отошёл, пропуская вперёд Фукье-Тенвиля.
Бывший обвинитель вошёл в камеру, и дверь за ним закрылась. Он был в том же тёмном сюртуке, но без шейного платка, и ворот рубахи был расстёгнут, открывая худую, жилистую шею. В дрожащем свете факела, проникавшем сквозь решётку двери, его лицо казалось вырезанным из старого пергамента — жёлтым, с глубокими тенями у глаз и рта.
— Простите, что без приглашения, — произнёс он, и в его голосе Элен уловила необычную интонацию — не иронию, не холод, а что-то похожее на усталую самоиронию. — Но у меня есть разговор.
Элен не ответила, только кивнула на солому рядом с собой. Фукье-Тенвиль опустился на корточки, прислонившись спиной к стене, и несколько мгновений молчал, глядя в темноту.
— Я не знал, что они пойдут на это, — сказал он наконец. — Документы. Я думал, им нужен я. Что они хотят сделать из меня козла отпущения за Террор. Но они решили взять всех.
— Зачем вы здесь? — спросила Элен. — Зачем пришли?
Он повернул голову и посмотрел на неё. В полумраке его серые глаза блестели, и в них она увидела то, чего никогда не ожидала увидеть у этого человека: растерянность.
— Я хочу предложить вам сделку, — сказал он. — Настоящую, не ту, что в Париже. У меня есть связи. Даже сейчас, даже после всего. Люди, которые обязаны мне жизнью. Они могут помочь вам выбраться. Обоим. А вы... вы поможете мне.
— Чем? — спросила Элен. — Я уже дала показания. Что ещё?
Фукье-Тенвиль помолчал.
— Правду, — сказал он наконец. — Полную правду. Обо мне. О том, кем я был и кем стал. Не только на суде. Я хочу, чтобы вы написали письмо. В Париж. Новым властям. О том, что я пощадил вас тогда, в Консьержери. Что я не был слепым палачом. Что я сохранил человеческое лицо, когда другие его потеряли.
— И это поможет вам? — усомнилась Элен.
— Это поможет нам всем, — ответил он. — Если меня оправдают, если признают, что я действовал по закону и по совести, это создаст прецедент. Многие из тех, кто служил Республике, окажутся под защитой. Включая вашего мужа. Он был следователем. Он подписывал приговоры. Думаете, новая власть не вспомнит об этом?
Элен вздрогнула. Она не думала об этом. Габриэль — бывший следователь Революционного Трибунала. Он тоже был частью машины Террора, пусть и бежал от неё. Если новые власти решат судить всех причастных, он окажется в опасности.
— Что вы предлагаете? — спросила она.
— Я напишу прошение, — сказал Фукье-Тенвиль. — Вы его подпишете как свидетельница. Ваш муж — тоже. Мы выступим единым фронтом. Покажем, что даже в те страшные времена были люди, которые сохраняли способность к милосердию. Что мы не чудовища. Что мы заслуживаем не гильотины, а права на жизнь.
Элен долго молчала. Она смотрела на этого человека — бывшего палача, ныне такого же узника, как она, — и думала о том, как странно переплелись их судьбы. Он мог отправить её на смерть. Он не сделал этого. Теперь она могла отплатить ему тем же.
— Я подумаю, — сказала она наконец. — Но сначала я хочу поговорить с Габриэлем.
Фукье-Тенвиль кивнул.
— Справедливо. У вас есть время. У нас всех есть время. Пока они решают, что с нами делать.
Он поднялся и подошёл к двери. Постучал, вызывая стражника. Прежде чем выйти, обернулся.
— Знаете, гражданка, — произнёс он, — я за свою жизнь отправил на смерть сотни людей. И почти ни о ком не жалел. Но вас я рад, что не тронул. Вы... вы особенная. Берегите себя.
Дверь закрылась. Элен осталась одна в темноте, глядя на ржавое кольцо в стене. Особенная. Она усмехнулась про себя. Она была просто женщиной, которая хотела жить и любить. И она будет бороться за это до конца.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ