Любовно-исторический роман
Глава 37
Марсель. Крепость Святого Иоанна. Камера Габриэля. Ночь.
Тишина в крепости Святого Иоанна была особенной — не той мирной тишиной, что опускается на спящий дом, а тяжёлой, давящей, пропитанной сыростью вековых камней и эхом чужих страданий. Габриэль сидел на охапке гнилой соломы, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел в темноту. Где-то далеко, за толщей камня, шумело море — мерно, равнодушно, как дышит огромный спящий зверь. Он слушал этот шум и думал о том, что море было единственным, что оставалось неизменным в его разрушенной жизни.
После разговора с Фукье-Тенвилем прошло два дня. Два дня в каменном мешке, без вестей, без надежды, только с собственными мыслями, которые, как крысы, грызли его изнутри. Элен была рядом, за стеной — он слышал иногда её шаги, её дыхание, даже, кажется, её беззвучный плач по ночам. Но он не мог видеть её, не мог коснуться, не мог сказать ей то, что должен был сказать давным-давно.
Фукье-Тенвиль предложил сделку. Дать показания, что они не чудовища, что даже в Террор было место милосердию. Элен, кажется, готова была согласиться — она всегда была сильнее его, всегда умела надеяться даже тогда, когда надежды не оставалось. Но Габриэль... Габриэль не мог.
Он закрыл глаза и снова увидел их лица. Не Элен, не Фукье-Тенвиля, не судей. Другие лица. Те, что преследовали его во снах и наяву с тех самых пор, как он бежал из Парижа. Старик-судья, смотревший на него с молчаливым укором, когда он зачитывал приговор. Молодая женщина, рыдавшая у его ног и умолявшая пощадить мужа, а он, не дрогнув, поставил подпись. Юноша, почти мальчик, с удивлёнными, ещё не понимающими своей участи глазами. Они все приходили к нему по ночам, вставали вокруг его постели — вернее, вокруг его соломенной подстилки, — и смотрели. Не с ненавистью, не с упрёком — просто смотрели. И это было страшнее любой ненависти.
Он был следователем Революционного Трибунала. Он подписывал приговоры. Он отправлял людей на гильотину. Он верил, что служит справедливости, что очищает Республику от врагов. А теперь он сам стал врагом. И новые власти, те самые, что свергли Робеспьера, будут судить его за то же, за что он судил других. Ирония судьбы, горькая и беспощадная.
Но дело было не в страхе перед судом. Дело было в том, что он больше не мог смотреть в глаза Элен. Она прошла через ад, чтобы спасти его. Она терпела насилие, унижение, боль — ради него. Она убила человека, защищая себя, но и защищая их общее будущее. А он... что сделал он? Он подвёл её. Он не смог защитить её от Дюбуа, не смог уберечь от тюрьмы, не смог обеспечить им безопасность. Всё, к чему он прикасался, превращалось в пепел.
Он вспомнил тот день в Париже, когда впервые увидел её в нише Сен-Шапель. Она спасла его от повозки, рискуя собой. Уже тогда она была сильнее. Уже тогда она была светом, а он — тьмой, пытающейся прикрыться словами о долге и справедливости. Он думал, что, спасая её из Консьержери, он искупает свои грехи. Но грехи не искупаются одним добрым поступком. Они накапливаются, как камни в почках, и однажды просто разрывают тебя изнутри.
Вчера ему передали весточку от Бастида — короткую записку, нацарапанную на клочке бумаги. «Держись. Мы работаем. Тереза нашла свидетелей, которые подтвердят, что Дюбуа был насильником. Адвокат Леблан готовит апелляцию. Не теряй надежды».
Не теряй надежды. Габриэль усмехнулся в темноте. Надежда — вот что убивает. Надежда заставляет тебя верить, что всё может измениться, что завтра будет лучше, чем сегодня. А потом реальность бьёт тебя по лицу, и ты падаешь ещё глубже, чем был. Он больше не хотел надеяться. Он хотел покоя.
Элен. Её лицо встало перед его внутренним взором — бледное, с серыми глазами, в которых он когда-то увидел своё спасение. Она будет жить. Она сильная, она справится. Без него ей будет даже легче — не придётся тащить за собой груз его прошлого, его грехов, его вечной вины. Она выйдет отсюда, вернётся в их маленький дом с оливой, будет растить травы и смотреть на море. Может быть, встретит кого-то, кто сможет дать ей то, чего не смог дать он, — покой, безопасность, простое человеческое счастье.
А он... он устал. Бесконечно, смертельно устал.
Он поднялся с соломы. Ноги затекли, и он пошатнулся, схватившись за стену. Камень был холодным, шершавым, пропитанным сыростью и временем. Он провёл ладонью по кладке, ощущая каждую выщербину, каждый шов. Архитектор в нём, тот самый, что когда-то мечтал строить соборы, машинально отметил: кладка старая, ещё рыцарских времён, известняк пористый, крошится. На такой стене хорошо растёт мох.
Он подошёл к окну — узкой бойнице под самым потолком, забранной частой решёткой. Сквозь неё сочился лунный свет, бледный, призрачный, и падал на пол серебряным квадратом. Габриэль встал в этот квадрат и поднял лицо к небу. Луна была почти полной, и в её свете море за крепостными стенами казалось расплавленным серебром. Красиво. Он всегда любил море, с тех пор как впервые увидел его в Марселе. Оно было вечным, равнодушным, свободным. Он завидовал морю.
Он опустился на колени в лунном квадрате и попытался молиться. Слова не шли. Он разучился молиться где-то там, в Париже, когда подписывал первый смертный приговор. Вместо молитвы в голове звучали строки — не из Писания, а из старых стихов, которые он читал ещё в юности:
«Уснуть и видеть сны... Уснуть — и видеть сны?
А если сны там будут? Вот в чём страх...»
Он не помнил, откуда это. Кажется, английский поэт, которого он когда-то переводил для себя. «Уснуть и видеть сны». Сон без сновидений — вот чего он хотел. Вечный покой, в котором нет ни лиц казнённых, ни укоров совести, ни любви, от которой больнее всего.
Он поднялся с колен и оглядел камеру. Ржавое кольцо в стене, к которому когда-то приковывали узников. Высокий сводчатый потолок, с которого свисали клочья паутины. Пояс от его собственных штанов — грубая верёвка, которой он подвязывал каторжную робу. Достаточно прочная, чтобы выдержать вес человека.
Он снял пояс и подержал в руках. Верёвка была жёсткой, пахла солью и потом. Он посмотрел на кольцо в стене — достаточно высоко, чтобы ноги не касались пола. Архитектор в нём произвёл мгновенный расчёт: высота кольца, длина верёвки, угол падения. Всё сойдётся.
Он подошёл к стене, разделявшей его камеру с камерой Элен, и прижался лбом к холодному камню.
— Прости меня, — прошептал он. — Прости, что я не смог. Ты будешь жить. Ты должна жить. Обещай мне.
Камень молчал. Элен, за стеной, наверное, спала или лежала без сна, как и он. Он представил её лицо, её глаза, её улыбку — ту, редкую, драгоценную, которую она дарила ему в минуты покоя. Он любил её больше жизни. Именно поэтому он должен был уйти.
Он вернулся к кольцу. Встал на цыпочки, закрепил верёвку, проверил узел — морской, надёжный, Бастид научил когда-то. Сделал петлю. Подставил под ноги единственный табурет, что был в камере. Накинул петлю на шею. Верёвка была грубой, царапала кожу. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул.
Перед внутренним взором снова встало лицо Элен. Не такое, как сейчас — измученное, с тёмными кругами у глаз, — а то, первое, в нише Сен-Шапель. Бледное, испуганное, но с вызовом в серых глазах. «Я просто люблю архитектуру, гражданин следователь. Разве это преступление?» Она спасла его тогда. Теперь он спасал её — от себя.
— Я люблю тебя, — прошептал он. — Навсегда.
И оттолкнул табурет.
Крепость Святого Иоанна. Коридор. Утро.
Стражник, делавший утренний обход, заглянул в глазок камеры Габриэля и выронил связку ключей. Его крик разнёсся по коридору, отразился от каменных сводов, ворвался в соседние камеры.
Элен проснулась мгновенно, словно от удара. Она села на соломе, прислушиваясь. Шум, беготня, голоса. Что-то случилось. Сердце забилось где-то в горле, и она вскочила, бросилась к двери, вцепилась в решётку.
— Что там? — крикнула она в коридор. — Что случилось?
Никто не ответил. Только шаги, торопливые, испуганные, и чей-то голос: «Врача! Позовите врача!»
Врача. Зачем врача? Кому плохо? Габриэлю? Ей показалось, что стены сомкнулись вокруг неё, выдавливая воздух из лёгких. Она закричала, забилась в дверь, но решётка была крепкой, а стражники пробегали мимо, не глядя на неё.
Прошла вечность, прежде чем в коридоре появился человек. Не стражник, не врач. Фукье-Тенвиль. Он был бледен, как полотно, и его серые глаза, обычно холодные и непроницаемые, смотрели на неё с выражением, которого она никогда в них не видела. Жалость. Страшная, убийственная жалость.
— Гражданка, — произнёс он, и голос его дрогнул. — Я должен вам сказать...
— Нет, — прошептала она. — Нет. Не говорите.
— Гражданин Валетт мёртв, — сказал Фукье-Тенвиль, и слова эти упали, как камни. — Он повесился в своей камере. Мне очень жаль.
Элен не закричала. Она стояла, вцепившись в прутья решётки, и смотрела в пустоту. Внутри неё что-то оборвалось — не камень, не пустота, а что-то более тонкое, более хрупкое, о существовании чего она даже не подозревала. Нить, связывавшая её с жизнью. Она лопнула.
Она медленно опустилась на колени прямо на холодный каменный пол и замерла. Слёз не было. Слов не было. Ничего не было. Только бесконечная, чёрная, всепоглощающая пустота.
Где-то далеко, за толщей камня, шумело море. Равнодушное, вечное, свободное. Такое же равнодушное, как мир, в котором она осталась одна.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ