Любовно-исторический роман
Глава 36
Марсель. Дворец правосудия. Зал заседаний Революционного трибунала. Неделю спустя.
Зал был огромен, но светел — не в пример темнице Консьержери. Высокие стрельчатые окна, выходившие на площадь, щедро впускали полуденное солнце, и его лучи, проходя сквозь старые витражи с гербами марсельских купеческих гильдий, рассыпались по каменному полу цветными пятнами — сапфировыми, рубиновыми, изумрудными. Революция не добралась до этих витражей: то ли руки не дошли, то ли марсельцы, народ гордый и практичный, не видели смысла уничтожать дорогое стекло ради символического жеста. И теперь гербы — корабли, дельфины, якоря — сияли в лучах солнца, словно напоминая о том, что море и торговля переживут любые режимы.
Элен сидела на скамье подсудимых, но не в клетке, не за решёткой — просто на простой деревянной скамье, как сидят свидетели или истцы. Руки её, сложенные на коленях, были свободны — никаких кандалов, никаких верёвок. Формальность, объяснил Фукье-Тенвиль. Дело об убийстве Дюбуа рассматривалось теперь не как политическое, а как уголовное, и новые власти, пришедшие на смену якобинцам, старались демонстрировать «гуманность» и «законность». Тем более что свидетельские показания, собранные женщинами квартала и представленные суду старым адвокатом Лебланом, рисовали Дюбуа откровенным чудовищем: вымогатель, насильник, взяточник. Его смерть всё чаще называли не убийством, а «актом отчаяния, спровоцированным систематическим насилием». Тереза, Мари-Клер, Анна-Мария и даже бледная, дрожащая Люсиль одна за другой прошли перед судьями, рассказывая то, что знали. И их слова падали на чашу весов, склоняя её в пользу Элен.
Сегодня ей предстояло говорить самой. И не только о Дюбуа.
Она оглядела зал. На скамьях для публики, за барьером, теснились люди. В основном — свои. Тереза в новом платье из тёмно-синего ситца с белым воротничком, с золотыми серьгами в ушах и тщательно уложенными волосами, сидела в первом ряду, сжимая в руках молитвенник, которого у неё отродясь не водилось. Рядом — Мари-Клер, в своём лучшем тёмно-бордовом платье с кружевной вставкой на груди, с брошью-трилистником, приколотой у самого сердца. Анна-Мария, верная своей суровой эстетике, надела глухое серое платье, но повязала поверх него новый, ярко-алый шарф — символ того, что даже в самом чёрством сердце может гореть огонь. Люсиль, в бледно-лиловом платье из тонкой шерсти, с простой серебряной цепочкой на шее, сидела, опустив голову, и теребила край передника. Бастид, непривычно причёсанный и в свежем сюртуке, стоял у стены, скрестив руки на груди, и его тёмные глаза неотрывно следили за происходящим.
А в дальнем углу, в тени колонны, сидел Габриэль.
Элен почувствовала его взгляд ещё до того, как увидела его. Он был в простой, но чистой рубахе и сюртуке, которые Бастид раздобыл для него взамен каторжной робы. Лицо его, всё ещё бледное и осунувшееся, с залёгшими тенями у глаз, казалось вырезанным из старого дерева. Но когда их взгляды встретились, в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который она помнила и ради которого жила все эти страшные недели. Он едва заметно кивнул ей — ободряюще, с бесконечной нежностью. И Элен почувствовала, как камень, который, казалось, исчез, вдруг шевельнулся в груди — но теперь это было не давящее, а тёплое, живое чувство. Он был здесь. Они оба были здесь. И они справятся.
За судейским столом восседали трое. Новый председатель трибунала — пожилой, грузный мужчина с красным лицом и маленькими, заплывшими глазками, в мундире национальной гвардии, но без эполет, что указывало на его невоенное, скорее административное положение. Рядом с ним — двое заседателей: один — сухопарый, с постным лицом и бегающими глазами, в штатском сюртуке мышиного цвета; второй — помоложе, с открытым, почти добродушным лицом, одетый в синий редингот с медными пуговицами. Все трое были назначены уже после Термидора, и на их лицах читалась смесь подобострастия перед новой властью и скрытого страха — они боялись сделать неверный шаг, вынести не тот приговор, который от них ждали.
Отдельно, на стуле у стены, сидел Фукье-Тенвиль. Он держался прямо, но в его осанке Элен угадывала напряжение загнанного зверя. Одет он был всё так же строго — тёмно-коричневый сюртук, чёрный шейный платок, — но сегодня на его мизинце не было кольца с гранатом. То ли спрятал, то ли продал, то ли просто не хотел привлекать внимание к рукам, подписавшим сотни смертных приговоров. Его серые глаза, холодные и цепкие, были устремлены на судей, и в них Элен прочла то, чего никогда не ожидала увидеть в глазах этого человека: страх. Настоящий, животный страх перед теми, кто теперь вершил его судьбу.
Председатель трибунала прокашлялся и зачитал обвинение. Элен слушала вполуха — она уже знала каждое слово, каждый пункт, каждый свидетельский протокол. Адвокат Леблан, полуслепой старик с трясущимися руками, но острым, как бритва, умом, сидел рядом с ней и время от времени что-то помечал в своих бумагах. Когда председатель закончил, Леблан поднялся и произнёс короткую, но страстную речь о том, что гражданка Дюваль стала жертвой систематического насилия, что её действия были продиктованы отчаянием и самообороной, что многочисленные свидетельства подтверждают аморальный облик покойного Дюбуа. Судьи слушали, кивали, перешёптывались.
Потом настала очередь Элен.
Она поднялась. Ноги дрожали, но голос, когда она заговорила, был ровным и спокойным. Она рассказывала — не всё, но достаточно. О том, как пришла к Дюбуа просить за мужа. О том, что он потребовал «плату». О том, что это повторялось снова и снова. О том дне, когда он, пьяный и взбешённый её попыткой защититься, набросился на неё, и она, защищаясь, толкнула его. Она не хотела его смерти. Она хотела только, чтобы он перестал. Чтобы всё это прекратилось.
Когда она закончила, в зале стояла тишина. Даже судьи, казалось, были тронуты — или, по крайней мере, делали вид, что тронуты. Председатель объявил перерыв, и Элен опустилась на скамью, чувствуя, как дрожат руки.
В перерыве к ней подошёл Габриэль. Он не сказал ни слова — просто сел рядом, взял её руку и сжал. Она прижалась щекой к его плечу и закрыла глаза. Впервые за долгие недели она чувствовала себя в безопасности. Не полной, не абсолютной, но достаточной, чтобы сделать следующий вдох.
После перерыва началась вторая часть — та, ради которой Фукье-Тенвиль приехал в Марсель. Слово взял молодой заседатель с добродушным лицом и объявил, что суд хотел бы заслушать свидетельские показания по делу гражданина Антуана Фукье-Тенвиля, бывшего общественного обвинителя, ныне обвиняемого в «злоупотреблениях в эпоху Террора».
Фукье-Тенвиль поднялся. Его лицо было бледным, но спокойным. Он говорил сам — без адвоката, без бумаг. Говорил о том, что исполнял свой долг перед Республикой, что верил в справедливость, что ошибался, как и многие, но никогда не был слепым орудием тирании. Что в его практике были случаи, когда он проявлял милосердие. И он просит суд заслушать свидетельницу, которая может это подтвердить.
Назвали имя Элен.
Она снова поднялась. Габриэль сжал её руку на прощание, и она шагнула вперёд, к судейскому столу. Фукье-Тенвиль смотрел на неё — и в его глазах, впервые за всё время, она увидела не холод, не расчёт, а почти человеческую мольбу. Он отдавал свою судьбу в её руки.
Элен заговорила. Она рассказала правду — ту, которую они с Габриэлем обсуждали долгими вечерами. О том, как Фукье-Тенвиль допрашивал её в Париже, как у него были все основания отправить её на гильотину — фальшивые документы, аристократическое происхождение, бегство. Но он не сделал этого. Он дал ей шанс. Он отпустил её. И она жива сегодня во многом благодаря этому решению. Она не знает, был ли он чудовищем в других случаях. Но в её случае он проявил милосердие. И она просит суд учесть это.
Когда она закончила, в зале снова повисла тишина. Фукье-Тенвиль опустил голову. Его плечи чуть дрогнули — может быть, от облегчения, может быть, от чего-то иного. Элен не знала. Она вернулась на своё место и снова взяла Габриэля за руку.
Суд удалился на совещание. Время тянулось бесконечно. Тереза и Мари-Клер перешёптывались в первом ряду. Бастид курил трубку у входа, пуская клубы дыма в открытую дверь. Габриэль молчал, гладя большим пальцем тыльную сторону её ладони.
Наконец судьи вернулись. Председатель зачитал решение.
Гражданка Жанна Дюваль (в девичестве, как было указано в документах, Элен де Латюд-Монморанси, но суд счёл возможным не акцентировать этот факт ввиду изменившихся обстоятельств) признаётся невиновной в предумышленном убийстве. Её действия квалифицированы как самооборона в состоянии аффекта. Она освобождается из-под стражи в зале суда.
Что касается гражданина Антуана Фукье-Тенвиля, суд, принимая во внимание свидетельские показания и изменившуюся политическую ситуацию, постановляет: дело в отношении него прекратить за отсутствием состава преступления. Он освобождается от преследования и восстанавливается в гражданских правах.
Элен выдохнула. Габриэль обнял её, прижал к себе, и она уткнулась лицом в его плечо, вдыхая родной запах — уже не каменной пыли и сырости, а чистого белья и табака. Где-то рядом Тереза всхлипнула, Мари-Клер заголосила радостно, а Анна-Мария, не сказав ни слова, просто встала и вышла — может быть, чтобы скрыть слёзы.
Фукье-Тенвиль подошёл к ним уже на ступенях Дворца правосудия. Солнце сияло, море блестело вдали, и Марсель, казалось, ликовал вместе с ними. Бывший обвинитель выглядел усталым, но в его серых глазах теплилось что-то новое — может быть, благодарность, может быть, просто облегчение.
— Я ваш должник, — сказал он глухо. — Оба. Я не забуду.
Габриэль кивнул. Элен просто посмотрела на него и сказала:
— Живите, гражданин. Просто живите. Это самое трудное.
Фукье-Тенвиль усмехнулся — криво, невесело, но искренне.
— Вы правы, гражданка. Жить — это самое трудное. Но теперь я попробую.
Он поклонился — сухо, церемонно, по-старорежимному, — и ушёл, растворившись в толпе.
Элен и Габриэль остались стоять на ступенях, держась за руки. Вокруг шумел город — кричали чайки, грохотали колёса, смеялись дети. Жизнь продолжалась.
— Домой? — спросил Габриэль.
— Домой, — ответила она.
И они пошли — по знакомым улочкам, мимо церкви Святого Лазаря, в тупик, к дому с оливой. Туда, где начиналась их новая, свободная жизнь.
Глава 36 (вторая часть главы)
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ