Любовно-исторический роман
Глава 35
Марсель. Участок национальной гвардии на улице Паради. Одиночная камера Элен. День спустя.
Время в каменном мешке потеряло очертания. Элен не знала, сколько прошло с того момента, как за ней захлопнулась дверь. Может, день. Может, два. Может, целая вечность. Она сидела на охапке гнилой соломы, прислонившись спиной к холодной, влажной стене, и смотрела на полосу света, падавшую из зарешечённого окошка под потолком. Свет был серым, разбавленным, марсельским — не то утренним, не то вечерним. Она следила, как пылинки танцуют в этом луче, и думала о том, что теперь её жизнь похожа на эти пылинки — такая же лёгкая, такая же бессмысленная, такая же обречённая рано или поздно осесть на холодный камень и исчезнуть.
Камень в груди, который давил на неё все эти недели, исчез. Она думала, что почувствует облегчение, когда он уйдёт. Но вместо облегчения пришла пустота. Огромная, звенящая, бездонная пустота, в которой не было ни страха, ни надежды, ни боли. Только тишина. И усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость, которая пропитала каждую клеточку её тела, каждый уголок её души.
Она убила человека. Чудовище в человеческом обличье, но человека. Заповедь «не убий», вбитая в неё с детства матерью-католичкой, звучала в голове, как далёкий колокол. Но она не чувствовала вины. Она чувствовала только пустоту. И странное, почти неприличное спокойствие. Дюбуа больше нет. Он никогда больше не прикоснётся к ней. Никогда не заставит её лечь на этот грязный стол. Никогда не будет смотреть на неё своими маленькими, масляными глазками, полными похоти и презрения. Это кончено. А что будет с ней — уже неважно.
Она закрыла глаза и попыталась вызвать в памяти лицо Габриэля. Его глаза — тёмные, глубокие, с теми искрами, которые она впервые увидела в камере под сводом Монтрёйя. Его руки — грубые, мозолистые, но такие нежные, когда он касался её щеки. Его голос — хрипловатый, когда он говорил: «Я построю нам дом у моря». Она цеплялась за эти воспоминания, как утопающий цепляется за обломок мачты. Они были единственным, что осталось у неё от прежней жизни. От жизни, в которой была любовь.
Лязг засова вырвал её из забытья. Дверь распахнулась, и на пороге возник тюремщик — тот самый сержант с седыми усами, который арестовывал её в кабинете Дюбуа. Он был в том же синем мундире, но без медвежьей шапки, и его лысеющая голова блестела в тусклом свете коридорной лампы.
— Поднимайся, гражданка, — бросил он грубо, но без обычной злобы. — На допрос. Приехал кто-то из Парижа. Большая шишка. Будет решать твою судьбу.
Париж. Слово это ударило её, как пощёчина. Она медленно поднялась, оправляя грязное, измятое платье. Ноги затекли, и она едва не пошатнулась, но удержалась, схватившись за стену. Сержант хмыкнул, но ничего не сказал. Он взял её за локоть — не грубо, скорее равнодушно — и повёл по коридору.
Они поднимались по лестнице, и с каждой ступенькой сердце Элен билось всё быстрее. Париж. Кто мог приехать из Парижа? Неужели их выследили? Неужели кто-то узнал, кто они на самом деле? Она перебирала в уме всех, кого знала там: Фукье-Тенвиль, который отпустил их, но предупреждал, что у него «длинные руки и хорошая память»; офицер, который дал им денег на дорогу; тот человек, которого Габриэль оглушил на тракте... Кто из них? Или кто-то новый? Она не знала, и эта неизвестность была хуже всего.
Её ввели в кабинет. Не в тот, где она убила Дюбуа — тот, видимо, всё ещё был опечатан, — а в другой, больше и светлее. Высокий сводчатый потолок, стены, обшитые тёмными дубовыми панелями, большое окно, выходящее на улицу, через которое лился настоящий, живой дневной свет. На стене — та же вездесущая гравюра Республики, но здесь она была в золочёной раме и казалась почти величественной. Письменный стол из красного дерева, массивный, с бронзовыми ручками, был завален бумагами. На нём стояла чернильница из тёмного стекла, песочница, несколько перьев в серебряном стакане и — Элен вздрогнула — знакомый кожаный футляр для документов. Она видела такой футляр раньше. Но где?
За столом, спиной к окну, сидел человек. Свет падал из-за его плеча, оставляя лицо в тени, и Элен видела только силуэт — высокий, сухощавый, в длинном сюртуке из тёмного сукна. Что-то в этом силуэте показалось ей знакомым. До боли знакомым.
— Оставьте нас, — произнёс человек, и голос его — сухой, шелестящий, как пергамент, — ударил Элен, как гром среди ясного неба.
Сержант вышел, закрыв за собой дверь. Элен стояла посреди комнаты, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд от человека за столом. Он медленно поднялся, обошёл стол и шагнул в полосу света.
Антуан Фукье-Тенвиль.
Он почти не изменился. То же узкое лицо с резкими чертами, словно вырезанными из сухого дерева. Те же глубоко посаженные серые глаза, смотревшие холодно и оценивающе. Тот же плотно сжатый тонкий рот. Те же вертикальные морщины на лбу — следы бессонных ночей и бесконечных обвинительных актов. Одет он был, как и прежде, с подчёркнутой, почти монашеской суровостью: длинный сюртук из грубого тёмно-коричневого сукна, застёгнутый до самого горла, без жабо, без кружев, без единого украшения. Чёрный шейный платок, затянутый туго, как удавка. Простые бриджи, серые чулки, башмаки с пряжками. Только кольцо на мизинце — серебряное, с тёмным гранатом, вспыхивавшим алым при каждом движении, — выдавало в нём не просто аскета, но человека, который когда-то ценил красоту и не смог до конца от неё отказаться.
— Гражданка... Клеман, — произнёс он, и в его голосе Элен услышала странную смесь узнавания и холодного любопытства. — Или мне следует называть вас гражданкой Дюваль? А может, мадемуазель де Латюд-Монморанси?
Элен молчала. Кровь отлила от лица, и она чувствовала, как пол уходит из-под ног. Он знал. Знал с самого начала. Или узнал сейчас. Какая разница? Он знал.
Фукье-Тенвиль обошёл её, как тогда, в Париже, в своём кабинете, и остановился за спиной. Элен чувствовала его присутствие затылком — холодное, давящее, как надгробная плита. От него пахло старыми книгами, сургучом и чем-то ещё — слабым, почти неуловимым ароматом лаванды. Странный запах для палача.
— Садитесь, — приказал он, указывая на стул перед столом.
Она села. Ноги не держали. Фукье-Тенвиль вернулся за стол, опустился в кресло и сложил перед собой руки — длинные, сухие пальцы с аккуратно подстриженными ногтями. На указательном пальце правой руки темнело чернильное пятно — вечный след его ремесла.
— Я долго искал вас, — начал он, и голос его был ровным, почти скучающим. — С того самого дня, как вы исчезли из Парижа вместе с гражданином Валеттом. Я наводил справки. Опросил десятки людей. Проверил сотни документов. Ваш след вёл на юг, но терялся где-то между Лионом и Авиньоном. Я уже почти отчаялся, когда получил донесение из Марселя. Женщина, арестованная за убийство следователя. Описание совпадало. Бледная, сероглазая, с благородными чертами лица. И главное — выдавала себя за крестьянку, но руки... руки говорили об обратном.
Он сделал паузу, разглядывая её, как энтомолог разглядывает редкую бабочку, приколотую булавкой к бархату.
— Я приехал лично, чтобы убедиться. И вот вы здесь. Элен Мари-Жозефа де Латюд-Монморанси. Дочь маркиза. Вдова графа. Беглянка. Убийца. Впечатляющий послужной список для женщины, которая ещё год назад танцевала на балах в Версале.
Элен подняла на него глаза. В них не было страха — только пустота и странное, почти вызывающее спокойствие.
— Вы приехали, чтобы отправить меня на гильотину, гражданин обвинитель? — спросила она. — Что ж, я готова.
Фукье-Тенвиль чуть склонил голову набок, и в его серых глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Готовы? — переспросил он. — Любопытно. Большинство моих... собеседников умоляют о пощаде. Плачут. Предлагают деньги, драгоценности, себя. А вы говорите, что готовы.
— Я устала, гражданин обвинитель, — ответила она. — Я устала бежать, прятаться, лгать, бояться. Я убила человека, и я готова ответить за это. Единственное, о чём я прошу, — пощадите Габриэля. Он не виноват. Он просто пытался защитить меня.
Фукье-Тенвиль долго молчал, глядя на неё. Потом медленно покачал головой.
— Вы не понимаете, гражданка, — произнёс он, и в его голосе прозвучала странная, почти человеческая нотка. — Я приехал не для того, чтобы отправить вас на гильотину.
Элен замерла. Она смотрела на него, не понимая.
— Тогда зачем?
Фукье-Тенвиль откинулся на спинку кресла, и его лицо на мгновение потеряло свою обычную непроницаемость. В нём промелькнуло что-то похожее на усталость. Ту самую усталость, которую она видела в нём тогда, в Париже, когда он говорил о том, что «машина не останавливается».
— Всё изменилось, гражданка, — сказал он тихо. — Девятого термидора Робеспьер был арестован. На следующий день казнён без суда. Вместе с ним — Сен-Жюст, Кутон, ещё десятки. Якобинская диктатура пала. Террор закончился. Теперь казнят тех, кто казнил. Моя голова тоже в цене. Я здесь не как обвинитель. Я здесь как беглец.
Он замолчал, глядя в окно. Элен сидела, не в силах вымолвить ни слова. Робеспьер мёртв? Террор закончился? Мир, в котором она жила последние годы, рухнул в одночасье. Она не знала, радоваться этому или ужасаться.
— Я ищу тех, кто может подтвердить мою... лояльность новому порядку, — продолжал Фукье-Тенвиль. — Тех, кого я когда-то пощадил. Тех, кто может засвидетельствовать, что я не был слепым орудием тирании. Вы — одна из них. Гражданин Валетт — второй. Я отпустил вас тогда, в Париже, когда мог отправить на эшафот. Теперь я прошу вас отплатить мне тем же.
Он посмотрел на неё, и в его серых глазах она впервые увидела не холод, не расчёт, а что-то похожее на мольбу.
— Дело об убийстве Дюбуа я могу замять, — сказал он. — У меня ещё остались связи. Я представлю это как самооборону — а это и была самооборона, я читал показания. Женщины из вашего квартала уже дали свидетельства о том, что Дюбуа был насильником и вымогателем. Его смерть — не потеря для Республики. Вы будете оправданы. Гражданин Валетт получит свободу — новые власти пересматривают приговоры, вынесенные в эпоху Террора. А вы... вы дадите показания в мою пользу. Скажете, что я пощадил вас, когда мог казнить. Что я не был чудовищем.
Элен молчала. Она смотрела на этого человека — страшного, безжалостного, отправившего на смерть сотни людей, — и видела в нём не монстра, а загнанного зверя, который пытается выжить. Такого же беглеца, как они с Габриэлем.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Я сделаю это. Но у меня есть условие.
Фукье-Тенвиль вскинул бровь.
— Какое?
— Вы поможете освободить Габриэля. Не когда-нибудь. Сейчас. Сегодня. Я не сделаю ни шагу, пока не увижу его свободным.
Фукье-Тенвиль помолчал, потом кивнул.
— Справедливо. Я распоряжусь. К вечеру гражданин Валетт будет здесь.
Он поднялся и подошёл к двери, но на пороге обернулся.
— Знаете, гражданка, — произнёс он задумчиво, — когда я впервые увидел вас в Париже, я подумал: вот женщина, которая выживет. Вы умеете выживать. Это редкий дар. Берегите его.
Он вышел, и дверь закрылась. Элен осталась одна в кабинете, залитом живым, настоящим светом. Она сидела, глядя в окно, и впервые за долгое время чувствовала, как внутри неё, там, где ещё недавно была только пустота, зарождается что-то новое. Что-то, похожее на надежду.
Форт Святого Иоанна. Камера каторжников. Час спустя.
Габриэль сидел на каменном полу, прислонившись спиной к холодной стене, когда лязгнул засов и дверь распахнулась. На пороге стоял стражник с бумагой в руке.
— Дюваль, — бросил он. — На выход. Ты свободен.
Габриэль не поверил своим ушам. Он медленно поднялся, глядя на стражника, ожидая подвоха. Но тот просто стоял, держа дверь открытой.
— Свободен? — переспросил Габриэль хрипло. — Как?
— Приказ сверху, — стражник пожал плечами. — Говорят, Робеспьера казнили. Теперь всех выпускают. Давай, шевелись, пока я добрый.
Габриэль вышел из камеры, всё ещё не веря. Он шёл по коридору, и каждый шаг отдавался в нём дрожью. Элен. Где Элен? Что с ней? Он должен найти её. Должен.
В караулке его встретил человек в тёмном сюртуке — сухощавый, с резкими чертами лица и холодными серыми глазами. Габриэль замер. Он узнал его сразу.
— Гражданин Фукье-Тенвиль, — выдохнул он.
— Бывший гражданин обвинитель, — поправил тот с кривой усмешкой. — Теперь просто беглец, как и вы. Ваша жена ждёт вас. Идёмте.
Габриэль пошёл за ним, и в голове его кружился вихрь мыслей. Элен жива. Фукье-Тенвиль здесь. Робеспьер мёртв. Мир перевернулся.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ