Любовно-исторический роман
Глава 34
Марсель. Участок национальной гвардии на улице Паради. Кабинет следователя Дюбуа. Ближе к вечеру.
Элен шла по знакомому коридору, и каждый шаг отдавался в висках глухим набатом. Сегодня она не чувствовала привычной ледяной пустоты. Вместо неё внутри разрасталось что-то иное — горячее, колючее, заставлявшее сердце биться быстрее, а ладони сжиматься в кулаки. Она не знала, как назвать это чувство. Может быть, это была решимость. А может, просто усталость — та, последняя, после которой уже всё равно.
Писарь, как всегда, лениво махнул рукой в сторону двери. Элен кивнула и прошла мимо, не глядя на людей, сидевших на скамьях. Она знала, что Тереза ждёт её на улице, у фонтана, сжимая в кармане передника маленький нож, который поклялась пустить в ход, если Элен не выйдет через час. Знала, что Бастид в порту пытается навести справки о взятках Дюбуа. Знала, что Люсиль, рискуя собой, разговаривает с бывшими подругами сестры, выведывая подробности личной жизни следователя. Они все что-то делали. И она должна была сделать своё.
Она толкнула дверь и вошла.
Кабинет встретил её знакомым запахом — кислым, спёртым, с примесью дешёвого вина и застарелого табачного дыма. Сегодня к этому букету добавилось что-то новое: сладковатый аромат жжёного сахара и рома. Дюбуа пил с утра — она поняла это сразу, едва переступив порог. На столе, среди вороха бумаг, стояла пузатая бутылка тёмного стекла, уже наполовину пустая, и глиняная кружка с липкими краями. Рядом валялись крошки хлеба и огрызок вяленой колбасы.
Окно, выходившее во внутренний двор, было, как всегда, прикрыто ставнями, и в кабинете царил зеленоватый полумрак, прорезаемый лишь узкими полосами света, пробивавшимися сквозь щели. Пыль танцевала в этих лучах, медленно оседая на заваленный бумагами стол, на грязный пол, на потемневшие от времени стены. Элен скользнула взглядом по облупившейся штукатурке, по надписям, выцарапанным на ней, — имена, проклятия, даты. Кто-то, такой же отчаявшийся, как она, оставил здесь свой след. «Liberté», — было нацарапано кривыми буквами, и слово это, святое для одних, здесь, в этом кабинете, казалось издевательством.
На стене за столом висела всё та же гравюра — аллегория Республики, женщина во фригийском колпаке, с весами в одной руке и мечом в другой. Элен смотрела на неё и думала: «Где твоя справедливость? Где твой меч? Почему ты молчишь, когда такое творится под твоим взглядом?» Но гравюра молчала, как молчали все символы, все боги, все идеалы, в которые она когда-то верила.
Дюбуа сидел за столом, откинувшись на спинку стула. Сегодня он был одет ещё небрежнее обычного: синий сюртук расстёгнут, рубаха выбилась из-под пояса, шейный платок болтается развязанный, открывая красную, потную шею. Лицо его, одутловатое, с мелкими глазками и сизыми прожилками на носу, лоснилось от пота. Он курил короткую глиняную трубку, и сизый дымок вился к потолку, смешиваясь с запахом рома и пота. При виде Элен он ухмыльнулся — медленно, сально, обнажив жёлтые зубы.
— А, гражданка Дюваль, — протянул он, и голос его был густым, заплетающимся. — Пришла. А я уж думал, не придёшь. Решила, может, что твой муж и без тебя обойдётся?
Элен молча закрыла дверь и встала у порога. Сегодня она не спешила подходить к столу. Она смотрела на Дюбуа, и внутри неё росло то самое горячее, колючее чувство. Она вспомнила слова Анны-Марии: «У них всегда есть слабое место. Нужно найти его и ударить».
— Я пришла, гражданин следователь, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, почти спокойно. — Но сначала я хочу поговорить.
Дюбуа нахмурился. Трубка в его зубах замерла.
— Поговорить? — он хмыкнул. — О чём нам говорить, красавица? Ты знаешь, зачем ты здесь.
— Я знаю, — она сделала шаг вперёд. — Но я также знаю, что вы тратите казённые деньги на свою любовницу, вдову с улицы Монгран. Знаю, что вы берёте взятки в порту. Знаю, что вы покрываете контрабандистов. И я знаю, что если эта информация дойдёт до Комитета, вы отправитесь туда же, куда отправляете других.
Это был блеф. У неё не было доказательств. Только обрывки слухов, собранные женщинами за последние дни. Но она надеялась, что Дюбуа, пьяный и самоуверенный, клюнет. Что он испугается. Что он начнёт оправдываться, и в этих оправданиях она сможет выудить что-то полезное.
Дюбуа медленно вынул трубку изо рта и положил её на стол. Его маленькие глазки сузились, превратившись в щёлочки. Улыбка исчезла с лица, сменившись выражением холодной, трезвой злобы. Пьяная расслабленность ушла, и перед Элен сидел теперь не размякший от рома сластолюбец, а опасный, умный хищник, почуявший угрозу.
— Вот, значит, как, — произнёс он тихо, и от этого тихого голоса Элен стало страшнее, чем от любого крика. — Решила поиграть в шпионку, гражданка? Решила, что можешь меня напугать?
Он поднялся из-за стола — медленно, тяжело, как поднимается медведь, потревоженный в берлоге. Стул отъехал с резким скрипом, ударился о стену. Дюбуа обошёл стол и двинулся к ней. Элен попятилась, но упёрлась спиной в дверь.
— Твои сведения, — продолжал он, приближаясь, — гроша ломаного не стоят. Комитет? Да кому какое дело до Комитета? Здесь, в Марселе, я — Комитет. Я решаю, кто виновен, а кто нет. Я решаю, кто живёт, а кто гниёт на каторге. И я решаю, что будет с тобой и с твоим муженьком.
Он остановился в шаге от неё. Элен чувствовала его дыхание — горячее, пропитанное ромом и табаком. Его рука взметнулась и схватила её за подбородок, больно сжав, заставляя поднять лицо.
— Ты думала, что умнее меня? — прошипел он. — Думала, что какая-то шлюха с фальшивыми документами может мне угрожать? Я с самого начала знал, что вы беглые. Знал и молчал. Потому что ты была мне полезна. А теперь... теперь ты стала проблемой.
Он отпустил её подбородок и, схватив за плечо, рванул к столу. Элен споткнулась, едва удержавшись на ногах. Бумаги, сметённые движением, посыпались на пол — серые листы с печатями, гроссбухи, какие-то письма. Чернильница покачнулась, но устояла, расплескав несколько тёмных капель на столешницу.
— Я устал от тебя, — говорил Дюбуа, заламывая ей руку за спину. — Ты стала скучной. Худая, бледная, как мертвец. Но сегодня я возьму своё в последний раз. А завтра... завтра я отправлю тебя в Париж. И твоего мужа тоже. Пусть там разбираются, кто вы такие.
Он толкнул её вперёд, заставляя упереться ладонями в край стола. Элен почувствовала, как его свободная рука задирает подол её юбки, как пальцы, грубые и липкие, впиваются в бедро. Перед глазами всё поплыло — не от страха, а от ярости. Той самой ярости, что копилась в ней неделями, месяцами, с самого Парижа, с Консьержери, с каждого унижения, каждой несправедливости. Она больше не могла. Камень в её груди, тот самый, что давил и душил, вдруг раскололся, и из трещины хлынул огонь.
Она дёрнулась — не вперёд, а назад, всем телом, используя его же вес против него. Дюбуа, не ожидавший сопротивления, потерял равновесие. Его хватка ослабла, он покачнулся, и Элен, вывернувшись, толкнула его изо всех сил — в грудь, обеими руками, с криком, который родился где-то в самой глубине её существа.
Время замедлилось. Она видела, как Дюбуа, взмахнув руками, летит назад, как его лицо искажается от удивления, как его затылок встречается с острым углом каминной полки — той самой, где стояла пустая бутылка и оловянный подсвечник. Удар был глухим, страшным, каким-то окончательным. Дюбуа обмяк и рухнул на пол, как мешок с мукой. Бутылка покачнулась, упала, разбилась вдребезги, залив пол тёмной, пахнущей ромом лужей. Подсвечник отлетел в угол и замер.
Наступила тишина. Элен стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела на тело. Дюбуа лежал на боку, лицом к ней, и его маленькие глазки были широко раскрыты, но ничего не видели. Из-под головы, смешиваясь с ромом и осколками стекла, растекалась тёмная, почти чёрная в полумраке лужа. Кровь. Много крови. Элен смотрела на неё заворожённо, не в силах отвести взгляд. Она убила человека. Пусть чудовище, пусть насильника, пусть того, кто сломал ей жизнь, — но человека. Заповедь «не убий», которую она помнила с детства, вспыхнула в сознании и погасла, задавленная другой мыслью: «Он больше никогда никого не тронет».
Она не знала, сколько простояла так. Минуту? Час? Время потеряло смысл. Потом в коридоре раздались шаги — тяжёлые, торопливые. Кто-то услышал крик. Или грохот. Или просто пришло время.
Дверь распахнулась. На пороге стояли двое гвардейцев — тот самый сержант с седыми усами и молодой, безусый, с выпученными от ужаса глазами. Они увидели тело на полу, кровь, осколки, женщину, прижавшуюся к стене с белым, как мел, лицом, и всё поняли.
— Взять её, — хрипло приказал сержант.
Элен не сопротивлялась, когда её схватили за руки, заломили их за спину, потащили прочь из кабинета. Она шла, спотыкаясь, не чувствуя боли, не слыша окриков. Перед глазами всё ещё стояло лицо Дюбуа — удивлённое, почти детское в момент падения. И кровь. Много крови.
Её бросили в камеру. Не в ту, где держали пьяниц и мелких воришек, а в одиночку — сырую, тёмную, с земляным полом и единственным зарешечённым окошком под потолком. Дверь захлопнулась, лязгнул засов, и Элен осталась одна. Она опустилась на охапку гнилой соломы, обхватила колени руками и уставилась в стену. На камне кто-то выцарапал крест. Рядом — имя: «Мари». Может быть, такая же женщина, попавшая сюда неведомо за что. Элен провела пальцем по выщербленным линиям и закрыла глаза.
Впервые за долгие недели камень в её груди исчез. Вместо него была пустота. Огромная, звенящая, но не давящая. Она убила человека и теперь, скорее всего, умрёт сама. Но Габриэль... Габриэль будет жить. Дюбуа больше нет. Никто не будет его преследовать, шантажировать, вымогать. А она... она сделала то, что должна была. И теперь ей нечего бояться.
Форт Святого Иоанна. Камера каторжников. Тем же вечером.
Габриэль узнал об этом от стражника. Тот, проходя мимо решётки, бросил коротко, с каким-то странным удовлетворением в голосе:
— Эй, Дюваль. Твоя жена прирезала следователя Дюбуа. Теперь сидит в одиночке. Жди, скоро свидитесь — на эшафоте.
Габриэль вскочил, рванулся к решётке, но стражник уже ушёл, и его шаги затихли в глубине коридора. Он стоял, вцепившись в холодные прутья, и не мог вздохнуть. Элен. Его Элен. Убила человека. Его девочка, которая боялась раздавить паука в патио, которая плакала над сломанным крылом голубя. Что они с ней сделали? Что довело её до этого?
Он не знал. Но в груди его, там, где, казалось, уже ничего не осталось, кроме усталости и боли, загорелся яростный, слепящий огонь. Он должен выбраться. Должен спасти её. Чего бы это ни стоило.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ