Любовно-исторический роман
Глава 33
Окна были закрыты ставнями, но не от солнца — от чужих глаз. В доме с голубыми ставнями пахло сушёной лавандой, рыбным бульоном и тревогой. Тереза, хлопоча у очага, то и дело поглядывала на дверь, словно ждала, что в неё вот-вот вломятся гвардейцы. Но вместо них одна за другой, крадучись, словно кошки, в дом проскальзывали женщины.
Элен сидела в углу, на низком табурете у холодного очага, и смотрела на свои руки. Руки Жанны Дюваль — огрубевшие, с обломанными ногтями, с въевшейся в трещинки кожи известковой пылью от стирки. Она разглядывала их так, словно видела впервые, и думала о том, что эти руки ещё помнили прикосновение шёлка, тяжесть серебряных ложек, прохладу клавесинных клавиш. Теперь они годились только на то, чтобы тереть бельё, месить тесто да сжиматься в кулаки, когда Дюбуа приказывал ей лечь на стол.
Камень внутри неё — тот самый, что поселился в груди месяц назад, — стал привычным, как боль в суставах у старухи. Она уже не пыталась его сдвинуть, просто носила в себе, как носят траур. Иногда, по ночам, когда море за окном ворочалось, словно огромный зверь, ей казалось, что камень растёт, давит на рёбра, мешает дышать. Она просыпалась с открытым ртом, хватая воздух, и долго лежала без сна, глядя в потолок, по которому пробегали тени от ветвей оливы.
Сегодня камень был особенно тяжёл. Вчера она снова была у Дюбуа. Он был пьян, груб, и после него она оттирала кожу мочалкой до крови, но запах — сладковатый, приторный, с примесью вина и пота, — казалось, въелся навсегда. Она чувствовала его даже сейчас, среди лаванды и рыбного бульона.
Первой пришла Мари-Клер. Она вплыла в дом, заполнив собой дверной проём, — большая, мягкая, в платье из тёмно-синей саржи, добротном, но простом, с широкой юбкой, колыхавшейся при каждом шаге. Лиф был застёгнут до горла, и единственным украшением служила скромная брошь из потемневшего серебра — трилистник, символ удачи, приколотый к вороту. На голове у неё красовался белоснежный чепец с оборками, туго накрахмаленный, обрамлявший её круглое, добродушное лицо, как рама — портрет. Руки, красные и мозолистые от постоянной работы с тестом, она сложила на животе, и в этом жесте было что-то успокаивающее, основательное, как стена старого дома.
За ней, почти бесшумно, вошла Анна-Мария. Вдова плотника держалась прямо, словно аршин проглотила, и её худоба, подчёркнутая строгим серым платьем без единого украшения, казалась почти аскетичной. Платье было из грубой шерсти, с узкими рукавами и глухим воротом, подвязанное простым чёрным шнуром. Никаких кружев, никаких лент, только серебряный крестик, спрятанный под тканью, о существовании которого знали лишь самые близкие. Лицо её, с резкими чертами и пронзительными чёрными глазами, было бледным, а волосы, убранные под тёмную косынку, не выбивались ни единой прядкой. Она села на предложенный стул, сложила руки на коленях и замерла, как изваяние.
Последней, запыхавшись, вбежала Люсиль. В отличие от старшей сестры Колетт, она одевалась скромно, почти строго, но в этой скромности чувствовался вкус. Платье из ситца бледно-голубого цвета, с мелким цветочным узором, сидело на ней ладно, подчёркивая тонкую талию, перехваченную широкой лентой. Косынка, повязанная по-марсельски узлом на затылке, была белой, с простой вышивкой по краю — васильки и колосья. В ушах — маленькие серебряные гвоздики, единственное украшение, которое она позволяла себе после того, как узнала о предательстве сестры. Лицо её, обычно приветливое и открытое, сегодня было бледным, а под глазами залегли тени.
— Я пришла, — выдохнула она, садясь рядом с Элен. — Колетт дома нет, она уехала в Экс, к тётке. Никто не видел.
Тереза кивнула и закрыла дверь на засов. Потом повернулась к женщинам, и в её глазах Элен увидела ту же решимость, что и в тот вечер, когда она нашла её у колодца.
— Вы все знаете, зачем мы здесь, — начала Тереза негромко, но твёрдо. — Жанна — наша. Пьер — наш. А этот... этот человек, — она сплюнула в очаг, — этот Дюбуа — гнида. Он берёт с неё плату. Не деньгами.
Повисла тишина. Мари-Клер охнула и прижала руку ко рту. Анна-Мария сжала челюсти так, что желваки заходили под бледной кожей. Люсиль опустила голову, и плечи её задрожали — то ли от гнева, то ли от стыда за сестру, которая стала одной из причин этой беды.
Элен смотрела на них и чувствовала, как камень в груди становится ещё тяжелее. Она не хотела, чтобы они знали. Она хотела нести это бремя одна, запереть его в самой тёмной, самой дальней комнате своей души и никогда не открывать. Но теперь было поздно. Они знали. И от этого было и легче, и больнее одновременно.
— Жанна, — Тереза подошла к ней и взяла за руки. — Расскажи им. Всё, что сможешь. Мы должны знать, с чем имеем дело.
Элен подняла глаза. Взгляды женщин были устремлены на неё — сочувствующие, гневные, решительные. Она сглотнула комок в горле и заговорила. Глухо, отрывисто, не глядя ни на кого. О том, как пошла к Дюбуа просить за Габриэля. О том, как он предложил «плату». О том, что это повторяется каждую неделю. О том, что она согласилась, потому что выбора не было.
Когда она закончила, в комнате снова повисла тишина. Потом Мари-Клер всхлипнула и, поднявшись, тяжело опустилась на колени перед Элен, обняла её, прижав к своей мягкой груди.
— Бедная моя деточка, — зашептала она, гладя её по голове. — Бедная, храбрая деточка. Ничего, ничего. Мы что-нибудь придумаем. Господь не оставляет своих.
Анна-Мария не двинулась с места, но её голос, обычно резкий и сухой, прозвучал неожиданно мягко:
— Такие, как Дюбуа, — не редкость. Они были всегда и будут всегда. Но они трусы. И у них всегда есть слабое место. Нужно найти его и ударить.
Люсиль подняла заплаканное лицо.
— Я слышала о нём. От Колетт. Она... она хвасталась, что знает всех в городе. Говорила, что у Дюбуа есть любовница, вдова какого-то чиновника, и что он тратит на неё казённые деньги. И ещё что-то о взятках в порту. Если найти доказательства...
— Доказательства, — перебила Тереза задумчиво. — Это то, что нам нужно. Не просто слова, а бумаги. Свидетели. Что-то, что можно показать его начальству. Или, — она понизила голос, — тому, кто стоит над начальством.
— У Бастида есть связи в порту, — тихо сказала Элен. — Он говорил, что может помочь. И ещё... был адвокат. На улице Пти-Пюи.
— Старик Леблан, — кивнула Анна-Мария. — Я знаю его. Он полуслепой, но ум острый, как бритва. И он ненавидит таких, как Дюбуа. Раньше он защищал бедняков бесплатно, пока Республика не запретила адвокатам брать дела без разрешения Комитета. Но он всё ещё может дать совет.
Женщины заговорили все разом, перебивая друг друга, предлагая, споря, строя планы. Элен слушала их, и внутри неё происходило что-то странное. Камень, тот самый, что давил на грудь, не исчез, но словно бы треснул. Сквозь трещину просачивалось что-то тёплое, почти забытое. Надежда? Или просто человеческое тепло, которого она была лишена так долго?
Она смотрела на этих женщин — на Мари-Клер в её тёмно-синей сарже, на Анну-Марию в серой шерсти, на Люсиль в бледно-голубом ситце, на Терезу в ярком полосатом платье, с золотыми серьгами в ушах, — и думала о том, как странно устроен мир. Там, в Париже, её окружали шёлк, бархат, кружева, но она никогда не чувствовала такой близости, такого сестринства, как здесь, в этой прокуренной кухне, среди простых женщин, готовых рисковать собой ради неё.
— Мы сделаем это, — сказала Тереза, и её голос прозвучал как приговор. — Мы соберём всё, что можно, на этого ублюдка. И когда у нас будет достаточно, мы пойдём к тому, кто выше него. К комиссару Республики. Или даже в Марсельский комитет. У меня есть там... знакомый. Не спрашивайте, откуда.
Она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то от прежней, весёлой Терезы, которую Элен знала до всей этой беды.
— А пока, Жанна, — она повернулась к Элен, — ты не пойдёшь к нему одна. В следующий раз я пойду с тобой. Буду ждать у дверей. И если он хоть пальцем тебя тронет... — она не договорила, но её рука легла на рукоятку ножа, заткнутого за пояс.
Элен покачала головой.
— Нет, Тереза. Если ты пойдёшь, он заподозрит. Он хитрый. Он чует опасность, как крыса. Я должна ходить одна. Пока.
— Но...
— Пока, — твёрдо повторила Элен. — Я вытерплю. Я уже научилась.
Она поднялась с табурета и обвела взглядом женщин. В её серых глазах, ещё недавно пустых и мёртвых, теперь горел слабый, но упрямый огонёк.
— Спасибо вам. Всем. Я не знаю, что будет дальше. Но теперь я знаю, что я не одна. И это... это меняет всё.
Женщины закивали, зашумели, и Мари-Клер снова обняла её, а Люсиль сжала её руку. Анна-Мария молча кивнула, и в её чёрных глазах Элен прочла уважение.
Они расходились по одной, чтобы не привлекать внимания. Элен вышла последней и остановилась на набережной. Море, вечное море, катило свои волны к берегу, и в их мерном шуме ей слышалось обещание. Она не знала, сбудется ли оно. Но впервые за долгие недели она позволила себе поверить.
Камень в груди всё ещё был там. Но теперь в нём появилась трещина. И сквозь эту трещину пробивался свет.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ