Любовно-исторический роман
Глава 32
Месяц спустя.
Время текло иначе — не днями, не неделями, а промежутками между визитами в участок. Элен научилась измерять жизнь этими отрезками: три дня до следующего раза, два дня, завтра. В такие дни она просыпалась с тяжестью в животе, которая не проходила ни после молитвы, ни после работы. Тяжесть эта была не физической — физическую боль она научилась терпеть ещё в Консьержери, — а какой-то глубинной, вязкой, словно внутри неё поселился камень.
Она вставала затемно, разжигала очаг, ставила воду. Двигалась механически, как заведённая кукла: набрать воды из колодца, подмести патио, проверить, не завяли ли травы в горшках. Розмарин рос хорошо, базилик тоже, а вот лаванда, привезённая с рынка, никак не приживалась. Элен смотрела на её серебристые листья, поникшие и безжизненные, и думала: «Я тоже не приживаюсь. Я тоже умираю понемногу».
Соседи замечали перемену. Мадам Видаль, встречая её у колодца, качала головой и поджимала губы, но молчала — то ли из уважения к чужому горю, то ли потому, что в её собственном доме хватало бед. Тереза, забегавшая раз в несколько дней, окидывала Элен цепким взглядом, подкладывала на стол то горшочек мёда, то пучок сушёных трав, то кусок копчёной рыбы, но вопросов не задавала. Один раз только, уходя, задержалась в дверях и сказала негромко:
— Ты знаешь, Жанна, я многое повидала. И многое могу понять. Если захочешь поговорить — я здесь.
Элен кивнула, поблагодарила, но промолчала. Она не могла говорить. Слова застревали в горле, как кости. Она боялась, что если начнёт, то не сможет остановиться, и тогда наружу вырвется всё — и грязный кабинет с запахом вина и пота, и липкие пальцы на её коже, и собственное отражение в мутном стекле, которое она возненавидела.
Габриэль был в форте Святого Иоанна, где держали каторжников, ожидавших отправки на галеры или в каменоломни. Два года. Два года — это звучало как приговор, но Элен повторяла себе: он жив. Он жив, и это главное. Остальное можно вытерпеть.
Раз в неделю ей разрешали свидание. Она шла через весь город, к старому форту, чьи стены, сложенные из гигантских каменных блоков ещё при Людовике XIV, вздымались над морем, как немой укор. В караулке её обыскивали — грубо, бесцеремонно, — и вели в тесную комнату, разделённую надвое решёткой. Там, по ту сторону железных прутьев, появлялся Габриэль.
Он изменился. Осунулся, похудел, под глазами залегли глубокие тени, а на скулах проступили резкие углы. Каторжная роба — грубая, серая, с номером на груди — висела на нём мешком. Но глаза... глаза были прежними. Когда он смотрел на неё, в них загорался тот самый огонь, который она впервые увидела в камере под сводом Монтрёйя.
— Ты как? — спрашивал он каждый раз, и голос его был хриплым от холода и сырости.
— Хорошо, — отвечала она, и улыбка, приклеенная к губам, казалась ей самой фальшивой, как маска. — Тереза помогает, Бастид подкидывает работу. Всё наладится.
Она рассказывала ему о рынке, о погоде, о том, что олива в патио дала первые плоды — мелкие, сморщенные, но настоящие маслины. Он слушал, кивал, а потом говорил о себе: о работе в каменоломне, о том, как скучает по ней, о том, что считает дни. Он никогда не спрашивал, как она живёт на самом деле. Может быть, боялся услышать правду. А может, просто верил ей — верил в ту Жанну, которую она для него создала.
Один раз он сказал:
— Ты бледная. И похудела. Ты ешь?
— Ем, — солгала она. — Просто скучаю.
Он протянул руку сквозь прутья и коснулся её щеки. Пальцы были холодными, шершавыми, с въевшейся каменной пылью. Она прижалась к ним щекой и закрыла глаза, стараясь запомнить это прикосновение. Оно было единственным чистым, единственным настоящим в её жизни.
А потом она возвращалась домой и ждала вызова к Дюбуа.
Он не заставлял себя ждать. Раз в неделю, как по часам, за ней приходил посыльный — мальчишка с наглыми глазами, — и она, надев самое простое платье, шла в участок. Там, в том же кабинете с облупленными стенами и гравюрой Республики, она ложилась на стол, зажмуривалась и уносилась мыслями в патио, к оливе, к морю, к Габриэлю. Это стало ритуалом. Грязным, унизительным, но необходимым. Платой за его жизнь.
После каждого раза она возвращалась домой, мылась у колодца ледяной водой, тёрла кожу мочалкой до красноты, но ощущение грязи не проходило. Она меняла воду снова и снова, пока пальцы не немели от холода, а потом садилась в патио, под оливу, и смотрела в небо. Не молилась — молитвы давно потеряли смысл. Просто сидела и дышала.
Однажды, после особенно долгого и мучительного визита, она вернулась домой поздно. Солнце уже село, и патио тонуло в синих сумерках. Элен подошла к колодцу, набрала ведро и вдруг увидела своё отражение в тёмной воде. Худое, измождённое лицо, ввалившиеся глаза, заострившиеся скулы. Она не узнавала себя. От той Элен, что танцевала на балах в Версале, не осталось и следа. От той Жанны, что смеялась с женщинами у Терезы, — тоже. Была только эта измученная, пустая оболочка, которая продолжала двигаться, говорить, есть, спать, но уже не жила.
Она опустилась на колени у колодца, обхватила голову руками и замерла. Ей хотелось кричать, но крик застрял внутри. Ей хотелось плакать, но слёз не было — они кончились где-то там, в кабинете с гравюрой Республики. Она просто сидела, раскачиваясь, и слушала, как шумит море вдалеке.
— Жанна?
Она вздрогнула и обернулась. В калитке стояла Тереза. В руках у неё была корзина, прикрытая полотенцем, а на лице — тревога, смешанная с решимостью.
— Я стучала, ты не слышала, — Тереза вошла во двор и поставила корзину на скамью. — Принесла тебе суп и хлеб. Ты совсем не ешь.
Элен поднялась, отряхнула юбку, попыталась улыбнуться.
— Спасибо. Я просто задумалась.
Тереза подошла ближе, вгляделась в её лицо. В сумерках её глаза блестели — не то от влаги, не то от гнева.
— Ты не задумалась, Жанна, — сказала она тихо. — Ты умираешь. Я вижу. Все видят. Но никто не решается спросить.
Элен отвернулась.
— У меня всё хорошо. Просто устала.
— Хорошо? — Тереза вдруг схватила её за плечи и развернула к себе. — Посмотри на меня. Посмотри! Ты — тень. Ты ходишь, говоришь, улыбаешься, но внутри тебя пусто. Я знаю этот взгляд. Я видела его у женщин, которых... которых ломали. Кто он?
Элен молчала. Тереза сжала её плечи сильнее.
— Это следователь, да? Тот, что ведёт дело Пьера? Я слышала о нём. Говорят, он... он берёт плату не только деньгами.
Элен закрыла глаза. Отрицать было бесполезно. Тереза знала. Может, знала с самого начала, но ждала, когда она сама заговорит.
— Я не могу, — прошептала она. — Не могу рассказать. Если я расскажу, это станет реальным. А пока я молчу, я могу притворяться, что этого нет.
Тереза прижала её к себе — крепко, по-матерински, — и Элен уткнулась лицом в её плечо, пахнущее рыбой, травами и морем.
— Бедная моя девочка, — прошептала Тереза. — Бедная, храбрая девочка. Ты не одна. Слышишь? Ты не одна.
Они стояли так долго, пока ночь не опустилась на патио окончательно и звёзды не высыпали над старой оливой. Элен не плакала — слёз по-прежнему не было. Но впервые за долгое время она почувствовала, что камень внутри неё чуть-чуть сдвинулся. Совсем немного. Но этого было достаточно, чтобы сделать следующий вдох.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ