Любовно-исторический роман
Глава 30
Габриэль проснулся от стука. Не от того мягкого, извиняющегося стука, каким соседка мадам Видаль давала знать о себе, когда приходила за солью, и не от размеренного стука капель дождя по черепице. Этот стук был властным, требовательным, с металлическим отзвуком — так стучат не просители, а те, кто имеет право ломиться в двери. Кулаком в дерево. Три удара. Пауза. Ещё три.
Элен села на кровати одновременно с ним. В сером утреннем свете, сочившемся сквозь выцветшие синие занавески, её лицо казалось вырезанным из алебастра — бледное, застывшее, с расширенными от внезапного ужаса зрачками. Она не спрашивала. Она уже знала. Они оба знали этот стук. Он преследовал их из прошлой жизни, из Парижа, из Консьержери, и вот теперь настиг здесь, в их убежище у моря.
— Одевайся, — прошептал Габриэль, натягивая рубаху. — Быстро. Документы возьми.
Она кивнула, уже спуская ноги с кровати, уже нашаривая босыми ступнями деревянные сабо. Руки её дрожали, когда она завязывала тесёмки платья, когда накидывала косынку, когда совала за пазуху их фальшивые паспорта — Пьера и Жанны Дюваль. Габриэль тем временем натянул сюртук, сунул за пояс пистолет — тот самый, что так и не пригодился в схватке с преследователем на дороге, — и шагнул к двери.
— Не открывай, — прошептала Элен. — Может, уйдём через крышу? Как тогда, в...
— Поздно, — перебил он. — Если это за мной, они окружат дом. Бегство только ухудшит.
Стук повторился, теперь с голосом:
— Именем Республики! Открывайте!
Габриэль отодвинул засов и распахнул дверь.
В патио, под старой оливой, стояли четверо. Национальные гвардейцы в синих мундирах, с кремнёвыми ружьями, примкнутыми штыками. Утренний свет, пробиваясь сквозь листву, играл на стали — штыки блестели холодно и буднично, как кухонные ножи. Впереди стоял офицер — тот самый, кого Габриэль видел в порту, высокий, с узким лицом и аккуратно подстриженными усами. На нём был мундир из тёмно-синего сукна, более тонкого, чем у рядовых, с красными отворотами и золотыми эполетами, тускло блестевшими в рассветных лучах. На голове — двууголка с трёхцветной кокардой, надвинутая низко, почти на брови. На поясе — сабля в кожаных ножнах, простая, без украшений, но грозная своей функциональностью. За спиной офицера, чуть поодаль, стоял сержант — коренастый, с обветренным лицом и седыми усами, в медвежьей шапке с красным плюмажем. Двое рядовых держались по бокам, перекрывая выход из патио. Один — молодой, безусый, с испуганными глазами навыкате. Второй — постарше, с ленивым, скучающим выражением лица, словно аресты были для него такой же рутиной, как чистка картошки.
— Гражданин Пьер Дюваль? — офицер говорил спокойно, даже вежливо, но в этой вежливости было больше угрозы, чем в крике.
— Я, — Габриэль шагнул вперёд, заслоняя собой дверной проём, за которым стояла Элен.
— Вы арестованы по подозрению в краже со взломом и покушении на жизнь гражданина Мерсье, владельца заведения на улице Монгран. Пройдёмте с нами.
Габриэль почувствовал, как внутри всё обрывается. Не шантаж Колетт. Не подозрение в контрреволюции. Кража. Та самая, глупая, отчаянная кража в игорном доме. Хозяин выжил. И опознал его. Или Бастида. Или просто выследил.
Он не сопротивлялся, когда сержант грубо обыскал его, вытащил из-за пояса пистолет, из карманов — кошелёк с деньгами Бастида, теми самыми, что он собирался отдать Колетт. Сержант хмыкнул, взвесил кошелёк на ладони и сунул за пазуху.
— Ворованные, стало быть, — произнёс он с удовлетворением. — Доказательство.
— Это мои деньги, — глухо сказал Габриэль.
— Разберёмся.
Офицер перевёл взгляд на дверь, где в проёме, вцепившись побелевшими пальцами в косяк, стояла Элен.
— Гражданка Дюваль, вы остаётесь. Пока. Но будьте готовы к допросу.
Она не ответила. Просто смотрела на Габриэля, и в её серых глазах он прочёл всё — ужас, непонимание, любовь, отчаяние. Он хотел сказать ей что-то, объяснить, попросить прощения, но слова застряли в горле. Он только кивнул ей — едва заметно, одними глазами, — и отвернулся.
Его вывели из патио. Улочка была пуста, только в окне дома мадам Видаль дрогнула занавеска — соседка смотрела, прижав руку ко рту. Габриэль шёл, окружённый гвардейцами, и утреннее солнце, поднявшееся над крышами, слепило глаза. Он думал об Элен. О том, что она осталась одна, без денег, без защиты, с фальшивыми документами и с правдой, которую он так и не решился ей рассказать. О том, что его арест — лишь начало. Колетт, не получив денег, может пойти в Комитет. Или уже пошла. И тогда Элен арестуют следом. Или она сама, в отчаянии, совершит глупость — попытается спасти его, подкупить, солгать, и выдаст себя.
Он должен был рассказать ей всё раньше. Должен был довериться. А теперь было поздно.
Его вели по улочкам, и редкие прохожие, увидев синие мундиры, шарахались в стороны, прятали глаза. Марсель просыпался, но для Габриэля этот день уже кончился.
Камера была маленькой, сырой, с земляным полом и единственным зарешечённым окошком под потолком, выходившим на уровне мостовой. Сквозь решётку сочился серый свет, смешанный с пылью, и слышны были шаги прохожих, стук колёс, обрывки голосов. Жизнь шла своим чередом, а он сидел на охапке гнилой соломы, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и смотрел в пустоту.
Его не допрашивали. Просто бросили сюда и забыли. Это было хуже всего — неизвестность. Он не знал, что известно властям, догадались ли они о его настоящем имени, связали ли его с беглым следователем из Парижа. Не знал, что с Элен. Не знал, жива ли она, свободна ли, не пришли ли за ней через час после него.
Он закрыл глаза и попытался молиться. Но слова не шли. Он разучился молиться где-то там, в Париже, когда подписывал приговоры, веря, что служит справедливости. Теперь он сам был по ту сторону. И это было справедливо.
Элен стояла в патио, там, где её оставили, и не могла пошевелиться. Солнце поднималось выше, золотило листву старой оливы, играло бликами на воде в колодце. Ворковали голуби на крыше. В доме мадам Видаль кашлял её муж. Мир продолжал жить, словно ничего не случилось. А её мир рухнул.
Она не плакала. Слёзы придут позже, когда она останется одна в пустой постели, когда увидит его сюртук, небрежно брошенный на спинку стула, когда наткнётся на огрызок карандаша, которым он делал пометки для работы. Сейчас её мозг работал лихорадочно, перебирая возможности.
Что он натворил? Кража со взломом? Покушение? Габриэль, её Габриэль, бывший следователь, человек чести — вор и убийца? Этого не могло быть. Или могло? Она вспомнила его лицо в последние дни — осунувшееся, с тёмными кругами, с бегающими глазами. Вспомнила его молчание, его уходы, его ночные кошмары. Он что-то скрывал. Что-то, что толкнуло его на преступление.
Она должна узнать. И должна помочь ему.
Элен вытерла лицо ладонями, поправила косынку и решительно вышла за ворота. Первым делом — к Бастиду. Старый торговец был единственным, кому она могла доверять.
Склад Бастида встретил её запахом оливкового масла и пряностей. Хозяин был на месте — сидел за своим столом, заваленным гроссбухами, и курил трубку. Когда Элен вошла, он поднял глаза, и она увидела в них то же, что чувствовала сама, — тревогу и вину.
— Ты знаешь, — сказала она не спрашивая, а утверждая.
Бастид кивнул.
— Знал. Не всё, но догадывался. Он приходил ко мне за деньгами. Я дал. А потом... — он развёл руками. — Я пытался его остановить, но было поздно.
— Зачем ему были деньги? — голос Элен дрогнул.
Бастид помолчал, глядя в сторону.
— Его шантажировали. Девушка. Колетт. Она угрожала донести на вас, если он не заплатит или... не станет с ней близок.
Элен почувствовала, как пол уходит из-под ног. Колетт. Её подруга. Вернее, та, кого она считала подругой. Та, с кем они вместе выбирали рыбу на рынке, с кем сидели за одним столом в доме Терезы, с кем смеялись над шутками. Колетт, которая смотрела на Габриэля с хищной улыбкой.
— Он... он согласился? — спросила она, и голос её был чужим, мёртвым.
— Нет, — твёрдо сказал Бастид. — Он отказался. Поэтому пытался достать деньги. Пошёл на кражу. Дурак. Благородный дурак.
Элен закрыла глаза. Облегчение — странное, горькое — смешалось с ужасом. Он не предал её. Он пытался защитить их, пусть и самым глупым, самым отчаянным способом. А она... она ничего не замечала. Жила в своём уютном мире, радовалась занавескам и буйабесу, пока он нёс эту ношу один.
— Я должна его вытащить, — сказала она, открывая глаза. — Что можно сделать?
Бастид покачал головой.
— Деньги. Взятки. Но у меня нет таких сумм. И связи... у меня есть связи в порту, но не в участке. Разве что...
— Что?
— Есть один человек. Адвокат. Бывший, конечно, теперь он называет себя «защитником граждан». Старик, почти слепой, но законы знает, и связи у него остались. Живёт на улице Пти-Пюи. Но он дорого берёт. Очень дорого.
— У меня ничего нет, — прошептала Элен.
— У меня есть немного, — Бастид вздохнул. — Я дам. В долг. Когда-нибудь отдадите.
Она схватила его руку и сжала.
— Спасибо. Я не забуду.
— Не за что, — он отвёл глаза. — Я должен был присмотреть за ним. Не уберёг.
Элен вышла со склада и остановилась на набережной. Солнце стояло высоко, море сияло, чайки кричали над волнами. А она стояла и думала о Колетт. О той, кто предала их. О той, кто разрушила их хрупкий мир.
Она не знала, что будет делать. Но знала одно: она не оставит Габриэля. Чего бы это ни стоило.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ