Любовно-исторический роман
Глава 26
Воскресенье в Марселе пахло иначе, чем будни. Меньше рыбы, меньше угольной гари, меньше пота — и больше свежего хлеба, лавандовой воды, которой женщины опрыскивали вымытые полы, и сладковатого дыма жаровен, где томилось праздничное жаркое. Колокола церкви Святого Лазаря, хоть и лишённые крестов, всё ещё звонили по привычке, созывая не столько к мессе, сколько к отдыху после трудовой недели.
Габриэль шёл по набережной рядом с Элен, и чувствовал себя чужим. Не городу — к Марселю он уже почти привык, к его шуму, к его запахам, к его особому, южному ритму жизни. Чужим он чувствовал себя в этом воскресном спокойствии, в предвкушении встречи с незнакомыми женщинами, которые, по словам Элен, «стали ей почти семьёй». Он, бывший следователь Революционного Трибунала, привыкший допрашивать, подозревать, выносить приговоры, теперь должен был сидеть за одним столом с жёнами рыбаков и булочников, улыбаться, говорить о погоде и делать вид, что он — простой каменщик Пьер Дюваль.
Элен, заметив его напряжение, взяла его под руку.
— Они хорошие, — сказала она тихо. — Просто будь собой. Тем собой, которого я знаю.
— А если я сам не знаю, кто я теперь? — ответил он так же тихо.
— Знаешь, — она сжала его локоть. — Ты — человек, который спас меня. Который строит дом. Который любит море и старые камни. Этого достаточно.
Дом с голубыми ставнями встретил их распахнутыми окнами и многоголосым гулом. Тереза, увидев гостей, всплеснула руками и бросилась обнимать Элен, потом отстранилась и окинула Габриэля откровенно оценивающим взглядом — от пыльных, но крепких башмаков до выгоревших на солнце волос.
— Ага, — произнесла она с довольной усмешкой. — Вот, значит, какой он, Пьер Дюваль. А Жанна-то твоя всё скромничала. Проходи, каменщик, покажи себя.
Габриэль шагнул через порог и оказался в той самой большой кухне, которую Элен описывала ему с таким восторгом. Сегодня здесь было ещё многолюднее. За столом, уставленным глиняными мисками и бутылями, сидели женщины, которых он знал только по рассказам, и несколько мужчин — видимо, мужья, братья или отцы, не ушедшие в море.
Первой к нему подошла полная женщина с добрым, морщинистым лицом — Мари-Клер, жена булочника. Она без всякого стеснения взяла его за подбородок, повернула лицо к свету и удовлетворённо кивнула.
— Хорош. Глаза честные. А руки? — она перевернула его ладонь, осмотрела мозоли и следы известки. — Рабочие. Ну, дай Бог вам счастья, Пьер.
Габриэль, не привыкший к такому панибратству, слегка опешил, но кивнул и пробормотал слова благодарности.
Потом к нему подошла высокая, худая женщина в строгом сером платье, с пронзительными чёрными глазами — Анна-Мария, вдова плотника. Она не улыбалась, не говорила ласковых слов, просто смотрела долгим, изучающим взглядом, от которого Габриэлю стало не по себе — так смотрел когда-то он сам на подозреваемых. Наконец она кивнула, словно приняв какое-то внутреннее решение.
— Береги её, — сказала она глухо. — Второй раз такую не найдёшь.
И отошла, не дожидаясь ответа.
Сестры Люсиль и Колетт, сидевшие в углу, прыснули со смеху, глядя на его растерянное лицо. Колетт, младшая, в ярко-красном платье с кружевами, поманила его пальцем.
— Иди сюда, Пьер. Не бойся, мы не кусаемся. Расскажи лучше, как ты нашу Жанну охмурил. Она в прошлый раз такую историю рассказала — заслушались. Хотим твою версию.
Габриэль сел на предложенный табурет, чувствуя, как краска заливает шею. Он никогда не умел рассказывать истории — его ремеслом были допросы и чертежи, а не сказки. Но Элен, севшая рядом и положившая руку ему на колено, ободряюще улыбнулась, и он начал.
— Я... я увидел её на ярмарке, — слова давались с трудом, но постепенно обретали плоть. — Она стояла у лотка с лентами, и солнце запуталось у неё в волосах. Я тогда подумал: вот женщина, ради которой стоит построить собор.
Женщины за столом дружно вздохнули. Колетт прижала руки к груди.
— Поэт! Жанна, ты не говорила, что он поэт!
— Он архитектор, — поправила Элен, и Габриэль вздрогнул, но она продолжала как ни в чём не бывало: — То есть, был бы архитектором, если бы родился в другой семье. А так — каменщик. Но самый лучший.
Мари-Клер кивнула.
— У каждого своя судьба. Главное, что руки золотые. Слышала, ты на стройке у Феррера работаешь? Старик зверь, но дело знает.
Разговор потёк легче. Мужчины — муж Терезы, Анри, коренастый рыбак с обветренным лицом и добрыми глазами, и брат Мари-Клер, Жан-Поль, пекарь с руками, вечно белыми от муки, — заговорили о стройке, о камне, о том, что порт расширяется и работы всем хватит. Габриэль, почувствовав себя в своей стихии, рассказал о кладке старого форта Святого Иоанна, о том, как римляне строили на века, замешивая раствор на вулканическом пепле. Его слушали с интересом, задавали вопросы, и он, незаметно для себя, перестал чувствовать себя чужим.
Тереза тем временем разливала по мискам буйабес — на этот раз с лангустом, по случаю воскресенья, — и подкладывала хлеб. Элен помогала ей, двигаясь по кухне уже почти как своя, и Габриэль ловил себя на том, что не может отвести от неё глаз. Она изменилась. Не внешне — то же серое платье, та же косынка, те же потемневшие волосы, — но внутренне. Она улыбалась. Свободно, открыто, без оглядки. Она была дома.
После обеда, когда мужчины вышли во двор курить трубки, а женщины убирали со стола, Габриэль остался на скамье у окна. Рядом с ним сидела Симона — та самая бледная девочка с огромными серыми глазами, которую он заметил ещё в начале. Она молчала весь вечер, только смотрела на него исподлобья, и теперь, когда они остались почти наедине, вдруг заговорила.
— Вы не каменщик, — сказала она тихо, почти шёпотом.
Габриэль замер. Сердце пропустило удар.
— Почему ты так думаешь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Руки, — Симона кивнула на его ладони. — У каменщиков они другие. Более грубые, пальцы шире. А у вас... вы много писали. И чертили. Я видела такие руки у одного господина, который приезжал к нам в деревню. Он был архитектор.
Габриэль молчал. Девочка смотрела на него, и в её серых глазах не было ни страха, ни угрозы — только спокойное, почти взрослое понимание.
— Я никому не скажу, — прошептала она. — У нас у всех свои тайны. Главное, что вы добрый. Я вижу.
Она встала и ушла помогать женщинам, оставив Габриэля одного у окна. Он смотрел ей вслед, и в груди его смешивались страх и странное, щемящее чувство. Может быть, это и есть жизнь — когда тебя видят насквозь, но принимают.
Вечером, когда они возвращались домой по тёмным улочкам, держась за руки, Элен спросила:
— Ну как?
— Странно, — ответил он. — Очень странно. Но... хорошо. Как будто я впервые за долгое время не враг. Не следователь. Просто человек.
— Ты и есть просто человек, — она прижалась к его плечу. — Мой человек.
В патио, под старой оливой, они сидели допоздна, глядя на звёзды и слушая море. В доме мадам Видаль было тихо. В доме Терезы, наверное, ещё горел свет и звучали голоса. А здесь, в их маленьком дворике, было только их дыхание, только их сердца, бьющиеся в такт.
— Завтра на работу, — сказал Габриэль.
— Завтра на рынок, — отозвалась Элен.
Обычные слова. Обычная жизнь. И это было самым большим чудом.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ