Любовно-исторический роман
Глава 27
Случилось это в один из тех вечеров, когда лето уже перевалило за зенит и начинало уставать от собственного зноя. Дни становились короче, ночи — прохладнее, и в воздухе появлялся тот особый, горьковатый привкус, который предвещает осень. Габриэль возвращался с работы поздно — стройка нового пакгауза в порту затягивалась, мастер Феррер гнал рабочих до темноты, и он едва держался на ногах от усталости. Всё тело ныло, руки были стёрты до крови, а в голове стоял непрерывный грохот падающих камней.
Элен в тот день помогала Терезе с засолкой рыбы — большой улов сардин требовал немедленной обработки, и женщины собрались на набережной, чтобы работать вместе, как это было принято в квартале. Она предупредила, что вернётся поздно, и оставила для него ужин на столе в патио — хлеб, сыр, несколько маслин и кувшин с разбавленным вином, накрытый чистым полотенцем.
Габриэль поел в одиночестве, глядя, как сумерки сгущаются над оливой. Ему было тоскливо. Не той острой тоской, что мучила его в Париже, а глухой, вязкой, как болотная вода. Он сам не понимал её причины. У него был дом, работа, женщина, которую он любил. Они были в безопасности. Чего ещё желать?
Он вымылся у колодца, смывая с себя известковую пыль и пот, надел чистую рубаху и решил пойти встретить Элен. Дорога к дому Терезы была знакомой — по узким улочкам, мимо церкви Святого Лазаря, вдоль набережной, где покачивались рыбацкие лодки и кричали чайки. В окнах горели огни, из открытых дверей доносились обрывки песен и смех.
У дома с голубыми ставнями было тихо. Габриэль уже взялся за дверное кольцо, когда услышал голоса — женские, но не те, что он ожидал. Он замер.
— …думаешь, она догадывается? — голос был молодым, звонким, с капризными нотками. Колетт.
— О чём? — второй голос, более низкий, принадлежал Люсиль.
— О том, что её драгоценный Пьер — не такой уж и простак. Ты видела его руки? Он не каменщик. Он кто-то другой. И она — не крестьянка. У неё выговор иногда проскальзывает, как у этих… бывших.
Габриэль почувствовал, как кровь отливает от лица. Он стоял, не дыша, вжавшись в тень у двери.
— Тише ты, — шикнула Люсиль. — Может, и не крестьянка. Но она хорошая. И он тоже. Зачем тебе это?
— Зачем? — Колетт рассмеялась, и в её смехе Габриэлю почудилось что-то хищное. — Мне скучно, сестрица. Скучно жить в этом городе, среди рыбы и чеснока. А тут такая тайна. Такая… возможность.
— Что ты задумала? — голос Люсиль стал тревожным.
— Ничего особенного. Просто хочу узнать его поближе. Понять, кто он на самом деле. А если повезёт… ну, ты понимаешь.
Габриэль отшатнулся от двери, словно обжёгшись. Он не стал входить. Развернулся и почти бегом бросился прочь, в темноту улочек, подальше от этого дома, от этих голосов, от этой новой угрозы, которую он даже не мог как следует осознать.
Элен вернулась поздно, уставшая, но довольная. Рыба была засолена, работа спорилась, и женщины, как всегда, болтали о своём, делились новостями, смеялись. Она нашла Габриэля в патио — он сидел на скамье под оливой, глядя в темноту, и не шевелился.
— Ты не спишь? — она села рядом, взяла его руку. — Что случилось?
— Ничего, — ответил он глухо. — Устал.
Она не поверила, но не стала допытываться. Положила голову ему на плечо, и они сидели так, пока луна не поднялась над крышами. Габриэль молчал, и в его молчании Элен чувствовала что-то тёмное, невысказанное. Но она слишком устала, чтобы спрашивать.
Следующие несколько дней прошли как в тумане. Габриэль работал, возвращался домой, ел, ложился спать. Но что-то изменилось. Он стал рассеянным, часто уходил в себя, не слышал, что она говорит. Элен списывала это на усталость — работа на стройке была тяжёлой, — но в глубине души чувствовала: дело не только в этом.
В четверг он вернулся позже обычного. Элен ждала его с ужином — на этот раз она приготовила рыбный суп с фенхелем и шафраном, гордясь своим новым умением. Но Габриэль едва притронулся к еде.
— Я встретил Колетт, — сказал он вдруг, не глядя на неё. — У порта. Она просила передать тебе привет.
Элен удивилась.
— Колетт? Что она делала у порта?
— Не знаю. Гуляла, наверное. — Он пожал плечами и замолчал.
Элен почувствовала укол — не ревности, нет, скорее смутной тревоги. Колетт была красива, молода, кокетлива. Но она была её подругой. Или казалась таковой.
Развязка наступила в субботу.
Тереза снова позвала всех на ужин — в субботу рыбаки возвращались рано, и в доме с голубыми ставнями собирался весь квартал. Габриэль и Элен пришли вместе, но почти сразу разделились: Элен увлеклась разговором с Мари-Клер о новом рецепте хлеба, а Габриэль вышел во двор, подышать воздухом.
Он стоял у каменной ограды, глядя на море, когда сзади раздались лёгкие шаги.
— Скучаешь, Пьер?
Он обернулся. Колетт стояла в двух шагах от него, и в свете луны её лицо казалось фарфоровым, а глаза блестели, как у кошки. На ней было то самое красное платье, и декольте сегодня казалось ещё глубже, а кружева — ещё прозрачнее. Она улыбалась, и в этой улыбке было обещание.
— Просто дышу, — ответил он, отводя взгляд.
— Я тоже люблю дышать, — она шагнула ближе. — Особенно рядом с тобой.
Габриэль почувствовал, как внутри что-то сжимается. Он знал этот взгляд, эту улыбку, эту игру. Знал по Парижу, по женщинам, которые пытались соблазнить следователя, чтобы спасти своих мужей или братьев. Но сейчас он был не следователем. Он был усталым, запутавшимся человеком, который не спал много ночей, который боялся за своё будущее и за женщину, которую любил, и который вдруг оказался один на один с искушением, одетым в красное платье.
— Колетт, не надо, — сказал он хрипло.
— Чего не надо? — она подошла вплотную, и её рука легла на его грудь. — Я же вижу, как ты смотришь на меня. И я вижу, что ты несчастлив. Она не понимает тебя. Она слишком… правильная. А тебе нужно другое. Тебе нужна я.
Он должен был оттолкнуть её. Должен был уйти. Но вместо этого он стоял, парализованный, и чувствовал, как её пальцы скользят по его рубахе, как её дыхание касается его щеки, как её губы приближаются к его губам. В голове шумело, мысли путались, и где-то глубоко внутри, в той тёмной части души, которую он ненавидел и боялся, проснулось что-то древнее, животное, не знающее ни чести, ни верности.
Он поцеловал её. Грубо, отчаянно, словно пытаясь заглушить этим поцелуем все свои страхи, всю свою боль, всё своё прошлое. Колетт ответила с жадностью, прижимаясь к нему всем телом, и на мгновение мир сузился до этой темноты, до этого запаха дешёвых духов, до этого запретного, пьянящего ощущения.
А потом он оттолкнул её. Резко, почти грубо.
— Уходи, — выдохнул он. — Уходи сейчас же.
Колетт отшатнулась, поправила платье, и на её лице мелькнула обида, смешанная с торжеством.
— Как хочешь, Пьер, — пропела она. — Но ты ещё пожалеешь.
Она ушла, и её красное платье растворилось в темноте. Габриэль остался один, прижавшись лбом к холодному камню ограды. Его трясло. Он только что предал Элен. Не телом, но мыслью, желанием, этим поцелуем. Он стал тем, кого презирал.
Когда он вернулся в дом, Элен сидела за столом и смеялась над какой-то шуткой Терезы. Она подняла на него глаза, и улыбка её померкла.
— Что с тобой? Ты бледный.
— Устал, — ответил он. — Пойдём домой.
Они ушли раньше всех, и всю дорогу Габриэль молчал. Элен не спрашивала — она уже научилась понимать, когда его молчание означает, что вопросы бесполезны. Но в груди у неё рос холодный комок, и она не знала, что с ним делать.
Дома он лёг, отвернувшись к стене, и притворился спящим. Элен лежала рядом, глядя в потолок, и слушала, как шумит море за окном. Она чувствовала — что-то случилось. Что-то, чего она пока не понимала, но что уже начало разрушать их хрупкий мир.
Глава 28
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ