Любовно-исторический роман
Глава 23
Габриэль ушёл на рассвете. Элен слышала сквозь сон, как скрипнула дверь, как стихли его шаги в патио, как мягко стукнула створка ворот. Она проснулась окончательно, когда солнце уже залило комнату золотом, пробиваясь сквозь выцветшие синие занавески, и несколько мгновений лежала, глядя, как пылинки танцуют в косых лучах. В доме было тихо — только голуби ворковали на крыше да где-то далеко, в порту, гудел пароходный гудок.
Она села на кровати и оглядела комнату. Их комната. Их дом. Вчерашний день казался сном — рынок, покупки, первый обед под оливой. Сегодня начиналась настоящая жизнь, та, в которой нужно было выживать каждый день, доказывать себе и соседям, что они — обычные люди, Пьер и Жанна Дюваль, а не беглые аристократы с фальшивыми паспортами.
Элен надела серое платье, повязала передник, убрала волосы под косынку. В мутном зеркальце над умывальником она увидела всё ту же незнакомку — бледную, с тёмными кругами, но в глазах её теперь горел живой огонь. Она спустилась в кухню.
Очаг погас за ночь. Элен долго возилась, пытаясь разжечь огонь — кремень высекал искры, но трут не желал заниматься. Руки, привыкшие к вееру и клавесину, были неуклюжи с грубыми инструментами. Наконец, после нескольких попыток, тонкая струйка дыма поднялась от щепок, и она, затаив дыхание, подула. Огонь вспыхнул, лизнул сухие ветки, и вскоре в очаге весело затрещало пламя. Элен выпрямилась, вытирая пот со лба, и улыбнулась. Маленькая победа.
Она поставила греть воду в кастрюле и вышла в патио. Утро было прохладным, но солнце уже пригревало старые камни. Олива роняла редкие листья на плиты, и Элен подмела их старой метлой, найденной в углу. Потом набрала ведро воды из колодца — ворот скрипел, цепь позвякивала, и ведро, полное до краёв, было тяжёлым, оттягивало руки. Она донесла его до кухни, расплескав половину, и залила водой глиняный кувшин.
Завтрак был скудным: вчерашний хлеб, уже начавший черстветь, несколько маслин и кружка горячей воды с розмарином. Элен ела стоя у окна, глядя в патио, и думала о том, чему ей предстоит научиться. Готовить на открытом огне, не сжигая еду. Стирать бельё в холодной воде с грубым мылом, не раздирая ткань. Торговаться на рынке, как местные женщины. Жить, как живут тысячи таких же жён ремесленников.
Из-за стены снова донеслись голоса — мадам Видаль и её муж. Сегодня они говорили тихо, не разобрать слов, только монотонное бормотание, прерываемое кашлем. Элен прислушалась, но ничего угрожающего не уловила. Просто жизнь. Просто соседи.
Она решила заняться стиркой. В углу патио стоял большой каменный таз, позеленевший от времени. Элен налила в него воды, натёрла на тёрке кусок грубого серого мыла, купленного вчера на рынке, и погрузила в воду их немногочисленную одежду — сменную рубаху Габриэля, свои чулки, косынку. Вода быстро стала мутной, мыло почти не пенилось. Она тёрла ткань о стиральную доску, и костяшки пальцев быстро покраснели и заныли. Но она не останавливалась. Каждое выжатое, прополосканное и развешенное на верёвке полотнище было ещё одной маленькой победой.
К полудню вернулся Габриэль. Элен услышала скрип ворот и выбежала в патио. Он стоял под оливой, усталый, но с довольной улыбкой. Рубаха его была в известковой пыли, на лбу блестел пот.
— Нашёл, — сказал он, подходя к ней и целуя в щёку. — Работа. Помощник каменщика на строительстве склада в порту. Платят гроши, но платят. И Бастид замолвил слово — взяли без лишних расспросов.
Элен обняла его, не обращая внимания на пыль.
— Это хорошо. Это очень хорошо. Ты голоден?
Он кивнул. Она усадила его в тени оливы и принесла остатки хлеба, сыра и несколько помидоров, купленных вчера. Он ел жадно, запивая водой из кувшина, и рассказывал: стройка большая, работают в основном марсельцы и приезжие из Прованса, народ грубый, но не злой. Мастер, пожилой каталонец по имени Феррер, осмотрел его руки, кивнул и велел приходить завтра на рассвете. Габриэль будет таскать камни, месить раствор, учиться заново тому, что когда-то знал как архитектор.
— Это унизительно? — спросила Элен тихо. — После всего, чем ты был?
Он покачал головой.
— Я был следователем Трибунала. Вот это было унизительно. А таскать камни — честный труд. Я строю, а не разрушаю. Это всё, что мне нужно.
После обеда Габриэль лёг отдохнуть, а Элен снова вышла в патио. Она перевернула бельё на верёвке, чтобы сохло быстрее, и заметила, что в щели между камнями ограды пробивается тонкий росток — дикий базилик или мята. Она бережно полила его водой из ведра и решила, что посадит здесь травы. Розмарин, тимьян, лаванду. Чтобы пахло домом.
Из соседнего двора донёсся голос мадам Видаль:
— Добрый день, мадам Дюваль.
Элен вздрогнула и обернулась. Соседка стояла у своей калитки, опираясь на метлу, и смотрела на неё всё тем же цепким, оценивающим взглядом.
— Добрый день, мадам Видаль, — Элен заставила себя улыбнуться.
— Стираете? — соседка кивнула на развешенное бельё. — Вода в колодце хорошая, но жёсткая. Добавьте щепотку соды, мягче будет. И руки берегите.
— Спасибо за совет, — Элен склонила голову. — Я недавно замужем, многого не умею.
Мадам Видаль хмыкнула.
— Научитесь. Главное — не лениться. Муж-то ваш где?
— Работу нашёл. В порту, на стройке.
— Это хорошо, — соседка, кажется, чуть смягчилась. — Мужчина без работы — не мужчина. А вы, стало быть, хозяйство ведёте. Ну-ну.
Она ещё раз окинула взглядом патио, задержалась на оливе, на колодце, на верёвке с бельём, и, кивнув, ушла в дом. Элен выдохнула. Кажется, она сдала первый экзамен.
Вечером они снова сидели в патио. Солнце садилось за крыши, окрашивая небо в розовое и золотое. Габриэль, отдохнувший, рассказывал о стройке: огромные блоки известняка, которые выгружают с барж, деревянные леса, пахнущие смолой, грохот молотов и скрежет пил. Он говорил об этом с неожиданной нежностью — словно вернулся в мир, который когда-то был его.
— Я снова чувствую камень, — сказал он, глядя на свои руки. — Его вес, его тепло. Это как... как вернуться домой.
Элен взяла его ладонь и прижала к своей щеке.
— Ты вернулся домой, — сказала она. — Мы оба вернулись.
Они замолчали, слушая, как воркуют голуби на крыше, как где-то далеко шумит море, как в доме мадам Видаль снова кашляет её муж. Впервые за долгое время тишина не казалась угрожающей. Она была просто тишиной. Жизнью.
— Завтра я пойду на рынок одна, — сказала Элен. — Куплю соды, как советовала соседка. И, может, горшок для базилика.
— Ты справишься, — ответил Габриэль.
— Я знаю, — она улыбнулась. — Я — Жанна Дюваль. Жена каменщика. Я всё умею.
Они засмеялись — тихо, чтобы не потревожить соседей, — и смех этот был самым свободным за долгие месяцы. Ночь опустилась на Марсель, укрывая их маленький дом, их оливу, их колодец, их будущее. И где-то за стеной, в соседнем дворе, мадам Видаль, прислушиваясь к этому смеху, вдруг улыбнулась сама себе и перекрестилась, глядя на тёмный лик Богоматери в углу кухни.
— Дай им Бог, — прошептала она. — Кем бы они ни были.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ