Любовно-исторический роман
Глава 25
Приглашение пришло через три дня. Элен возвращалась с рынка, когда Тереза возникла рядом, словно из-под земли, с корзиной, полной мидий, и улыбкой, сияющей, как начищенная медь.
— Сегодня вечером, Жанна. Приходите. Будет буйабес, вино и свои. Мужчины уйдут в море или в таверну, а мы поболтаем. Дом с голубыми ставнями, второй от угла.
И вот теперь Элен стояла перед этим домом, и сердце её колотилось где-то в горле. Габриэль остался дома — он слишком устал после долгого дня на стройке, да и женские посиделки были не для него. Она же надела своё лучшее платье — то самое серое, но с новым передником, который сама украсила скромной вышивкой по краю, подражая местным узорам, — и повязала косынку по-марсельски, узлом на затылке, как учила Тереза. В руках у неё была маленькая корзинка с гостинцем: горшочек оливок из их собственных запасов (купленных, правда, на рынке) и несколько веточек розмарина из патио.
Дом с голубыми ставнями был невысоким, в два этажа, сложенным из тёплого желтоватого камня. Ставни, выкрашенные в яркий лазурный цвет, были распахнуты, и изнутри лился золотой свет масляных ламп, смешанный с ароматами рыбы, чеснока, шафрана и пряных трав. Над дверью висела старая, выцветшая табличка с изображением рыбы — знак того, что здесь живёт рыбак. Элен глубоко вздохнула и постучала.
Дверь распахнулась почти мгновенно, и Тереза, раскрасневшаяся от жара очага, втащила её внутрь.
— Жанна! Наконец-то! Проходи, проходи, все уже здесь!
Элен оказалась в большой кухне-столовой, которая занимала почти весь первый этаж. Потолок был низким, с тёмными балками, на которых сушились пучки трав и связки лука. В огромном очаге, облицованном старыми изразцами с выцветшим синим узором, кипел большой медный котёл, и пар от него поднимался к потолку, наполняя комнату дурманящим ароматом. Вдоль стен стояли простые деревянные столы и скамьи, а на полках поблёскивали глиняные миски, медные кастрюли и стеклянные бутыли с оливковым маслом и вином. На стенах висели рыбацкие сети, поплавки из коры, старая острога и пожелтевшая гравюра Богоматери-хранительницы.
Но главное — здесь были женщины. Пять или шесть, разного возраста, они сидели за большим столом у окна, выходящего на море, и их голоса сливались в живой, переливчатый гул. При появлении Элен гул стих, и несколько пар глаз обратились к ней — любопытные, оценивающие, но не враждебные.
— Вот она, наша новая соседка! — объявила Тереза, подталкивая Элен к столу. — Жанна Дюваль, жена каменщика. С севера. Приехали с мужем искать лучшей доли. Жанна, знакомься.
Она указала на полную женщину лет пятидесяти с добродушным, морщинистым лицом и руками, красными от постоянной стирки. На ней было тёмно-синее платье с широкой юбкой и белый чепец, из-под которого выбивались седые пряди.
— Мари-Клер, жена булочника с улицы Святого Лазаря. Печёт лучший хлеб в квартале.
Мари-Клер кивнула и улыбнулась, показав щербатые зубы.
— Добро пожаловать, деточка. Садись, не стесняйся.
Рядом с ней сидела женщина помоложе, лет тридцати, с острым, худым лицом и пронзительными чёрными глазами. Одета она была в строгое серое платье, почти без украшений, и тёмную косынку, низко надвинутую на лоб. Тереза понизила голос:
— А это Анна-Мария, вдова судового плотника. Держит лавку скобяных товаров у порта. Женщина строгая, но справедливая.
Анна-Мария окинула Элен быстрым, цепким взглядом и сухо кивнула. Элен почувствовала, как под этим взглядом холодеет внутри — так смотрела мадам Видаль в первые дни. Но Тереза уже тянула её дальше.
— А вот наши красавицы-сестры, Люсиль и Колетт. Дочери старого Мишеля, что держит таверну «Три матроса».
Сестры, сидевшие рядом, были похожи и непохожи одновременно. Обеим едва за двадцать, обе смуглые, черноволосые, с живыми карими глазами. Но Люсиль, старшая, была одета скромнее — простое платье из ситца, передник, волосы убраны под чепец, — а Колетт, младшая, явно питала слабость к нарядам: её платье было ярко-красным, с глубоким декольте, украшенным дешёвым кружевом, в ушах блестели крупные серьги, а волосы, не покрытые косынкой, были уложены в замысловатую причёску с локонами у лица. Обе заулыбались Элен, и Колетт тут же спросила:
— А правда, что на севере все женщины носят чепцы, как старухи? У нас так только бабушки ходят!
Элен невольно рассмеялась.
— Правда. Но мне ваш платок нравится больше.
— Ну вот, — Колетт подмигнула сестре. — А ты говорила, северянки скучные.
Последней была совсем юная девушка, почти девочка, лет шестнадцати, с бледным лицом и огромными серыми глазами. Она сидела в углу, молчаливая, и теребила край передника. Тереза ласково потрепала её по плечу.
— А это наша Симона. Сирота, живёт у тётки. Помогает мне с детьми. Застенчивая очень.
Симона подняла глаза на Элен, и в её взгляде мелькнуло что-то — узнавание? сочувствие? — но тут же исчезло. Она снова опустила голову.
Элен села на свободное место между Мари-Клер и Люсиль. Тереза поставила перед ней глиняную миску и налила из котла густую, ароматную похлёбку — буйабес. В миске плавали куски рыбы, мидии, креветки, и всё это было залито золотистым бульоном, пахнущим шафраном, чесноком, фенхелем и апельсиновой цедрой. Рядом легли толстые ломти хлеба, ещё тёплого, и Тереза щедро плеснула в кружку красного вина.
— Ешь, Жанна. Настоящий марсельский буйабес. Мой Анри вчера такого окуня принёс — закачаешься.
Элен попробовала. Вкус взорвался на языке — насыщенный, сложный, согревающий. Она закрыла глаза от удовольствия, и женщины за столом одобрительно зашумели.
— Видали? — Тереза хлопнула ладонью по столу. — Наша! Чувствует еду!
Разговор потёк сам собой. Говорили о рыбе и ценах на рынке, о том, что мука опять подорожала, о новых налогах, которые вводит Республика, о детях, о мужьях, о соседях. Элен слушала, вставляла редкие слова, но больше молчала, впитывая эту новую для себя жизнь. Она заметила, что женщины здесь говорили свободно, не оглядываясь по сторонам, — о политике, о священниках, о том, что «раньше было лучше» или «раньше было хуже». Здесь, в этом доме с голубыми ставнями, не было страха.
— А ты, Жанна, детей-то хочешь? — вдруг спросила Мари-Клер, и все головы повернулись к ней.
Элен почувствовала, как краска заливает щёки.
— Хочу, — ответила она тихо. — Если Бог даст.
— Даст, — уверенно сказала Мари-Клер. — У вас с мужем глаза хорошие. Добрые. А это главное.
Анна-Мария, молчавшая до сих пор, вдруг заговорила, и голос её был резким, как скрежет металла:
— Вы с севера, мадам Дюваль. Из-под Орлеана, говорите. А новости с севера доходят? Что там, в Париже, творится?
Элен сглотнула. Все взгляды снова скрестились на ней.
— Говорят, гильотина работает без остановки, — осторожно ответила она. — Что доносы пишут на соседей. Что никто не чувствует себя в безопасности. Поэтому мы и уехали.
Анна-Мария кивнула, и в её чёрных глазах что-то блеснуло — не то боль, не то злость.
— Моего брата взяли, — сказала она глухо. — Год назад. Сказали, что он «подозрительный». А он просто плотник. Просто строил лодки. И всё.
Повисла тишина. Тереза накрыла руку Анны-Марии своей.
— Мы все здесь кого-то потеряли, — сказала она тихо. — Потому и держимся друг за друга. Потому и не доносим. Поняла, Жанна?
Элен кивнула, чувствуя, как комок подступает к горлу.
— Поняла, — прошептала она.
Колетт, желая разрядить обстановку, вдруг хлопнула в ладоши.
— Хватит о грустном! Жанна, расскажи лучше, как ты своего мужа заполучила. Он у тебя красавец, я видела!
Элен рассмеялась сквозь подступающие слёзы.
— Это долгая история.
— А мы никуда не торопимся, — Тереза подлила ей вина. — Рассказывай.
И Элен начала рассказывать. Не всю правду, конечно, — она сочинила историю о том, как встретила Пьера на ярмарке в Орлеане, как он был бедным каменщиком, а она — дочерью разорившегося торговца, как они полюбили друг друга и решили уехать к морю, чтобы начать всё заново. Она говорила, и голос её становился увереннее, а женщины слушали, вздыхали, улыбались. Даже Анна-Мария, кажется, чуть смягчилась.
За окном совсем стемнело. Море шумело внизу, на набережной, и луна серебрила волны. В комнате горели лампы, и их тёплый свет падал на лица женщин — усталые, но живые, настоящие. Элен смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Она больше не была одна. Она была частью этого круга, этой маленькой женской общины, где делились хлебом, вином и болью.
Когда она уходила, Тереза сунула ей в корзину оставшийся кусок хлеба и несколько рыбин, завёрнутых в промасленную бумагу.
— Приходи ещё, — сказала она. — Теперь ты наша.
Элен шла по тёмным улочкам, прижимая к груди корзину, и впервые за долгое время ей казалось, что она идёт домой. Не в убежище, не во временное пристанище, а домой.
В патио, под старой оливой, горел свет. Габриэль ждал её, сидя на скамье с книгой, которую где-то раздобыл. Он поднял голову и улыбнулся.
— Ну как?
Элен села рядом, положила голову ему на плечо и рассказала. О буйабесе, о женщинах, о том, что она больше не чужая.
— Я рад, — сказал он, гладя её волосы. — Очень рад.
Они сидели под оливой, глядя на звёзды, и море шумело вдалеке, обещая покой.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ