Любовно-исторический роман
Глава 20
Дорога, утомлённая долгим спуском с холмов Экс-ан-Прованса, наконец выровнялась, и перед ними распахнулся Марсель. Элен, затаив дыхание, смотрела, как город вырастает из утренней дымки — не серый и каменный, как Париж, а бело-золотой, словно вырезанный из известняка и залитый южным солнцем. А за городом, уходя в бесконечность, сияла полоса — ослепительно-синяя, живая, дышащая.
— Море, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Габриэль, это море.
Он молча кивнул, но она видела, как и у него перехватило дыхание. Они проехали сотни лье, миновали десятки городов, спасались от погони, замерзали и голодали — и вот оно, Средиземное море, колыбель древних цивилизаций, ворота в иной мир.
Старая серая кобыла, почуяв близость конюшни и отдыха, прибавила шагу, и двуколка загрохотала по каменистой дороге, спускавшейся к предместьям. Первые дома — невысокие, сложенные из грубого желтоватого камня, с плоскими крышами, на которых сушились сети и вялилась рыба, — теснились вдоль дороги, словно встречая путников. Пахло солью, водорослями, оливковым маслом и чем-то пряным, восточным — корицей, мускатом, неведомыми специями, которые ветер приносил из порта.
Они въехали в город через старые ворота — массивную арку из потемневшего камня, построенную ещё при Людовике XIV. На замковом камне ещё угадывался стёртый герб с королевскими лилиями, а над аркой развевался огромный трёхцветный флаг, хлопавший на ветру, как крыло гигантской птицы. У ворот стояли национальные гвардейцы — двое, в синих мундирах, с кремнёвыми ружьями. Один из них, молодой, смуглый, с чёрными усами и ленивым взглядом, махнул им рукой, даже не спросив документов. В Марселе, большом портовом городе, к приезжим привыкли.
И начался город.
Улочки старого Марселя были узкими, как трещины в скале, и такими же извилистыми. Они вились между высокими домами, смыкавшимися верхними этажами так близко, что соседи могли бы подать друг другу руки из окон. Дома эти были непохожи на парижские или провансальские — в них чувствовалось дыхание Италии, Испании, даже далёкого Леванта. Стены, сложенные из светлого известняка, местами были оштукатурены и выкрашены в бледно-жёлтые, терракотовые, выцветшие розовые тона. Ставни на окнах — деревянные, с жалюзи, выкрашенные в голубой, зелёный, иногда красный цвет — были прикрыты, защищая жилища от полуденного зноя. С балконов свисали глиняные горшки с геранью, базиликом, розмарином, и их аромат смешивался с запахами улицы — рыбы, чеснока, оливкового масла, дыма жаровен.
Элен смотрела во все глаза. Она заметила, что многие окна и двери украшены резными каменными наличниками — грубоватыми, но выразительными, с изображениями раковин, цветов, кораблей. Над некоторыми дверями сохранились старые барельефы — Дева Мария с Младенцем, святой Лазарь, покровитель Марселя, или просто гербы давно исчезнувших цехов. Революция не добралась до этих украшений — то ли руки не дошли, то ли марсельцы, народ гордый и независимый, не спешили исполнять парижские декреты.
Улица вывела их на небольшую площадь, посреди которой бил фонтан — каменная чаша с облупившейся скульптурой тритона, изо рта которого текла тонкая струйка воды. Вокруг фонтана толпились женщины с кувшинами, набирали воду, переговаривались на певучем местном наречии. Элен разглядывала их одежду.
Марсельские женщины одевались иначе, чем парижанки или провансальки. Революционная мода добралась и сюда — платья «а-ля республиканка» с завышенной талией, из лёгких тканей, — но здесь они приобрели южный, почти восточный колорит. Яркие цвета — шафрановый, индиго, гранатовый, — которые в Париже сочли бы вызывающими, здесь были обычным делом. Косынки, перекрещенные на груди, часто были из полосатой ткани — красное с белым, синее с жёлтым, — напоминая о близости моря и торговых путей. На головах — не строгие чепцы, а лёгкие платки, завязанные на затылке и оставлявшие открытыми шею и уши. В ушах у многих — золотые кольца, на пальцах — серебряные перстни, на щиколотках — тонкие цепочки. Марсель был богатым городом, и даже простолюдинки здесь позволяли себе украшения.
Мужчины на площади были одеты не менее колоритно. Рыбаки в закатанных до колен штанах и полосатых рубахах, с загорелыми до черноты лицами и мозолистыми руками, тащили корзины с серебристой рыбой. Торговцы в длинных халатах поверх европейских костюмов — влияние Востока, — с фесками или тюрбанами на головах, раскладывали на лотках пряности, сушёные фрукты, ткани. Моряки с иностранных кораблей — смуглые, чернобородые, в широких шароварах и жилетах, расшитых медными пуговицами, — громко перекрикивались на незнакомых языках. Национальные гвардейцы здесь выглядели почти чужаками в своих строгих синих мундирах, но и они невольно поддавались местному колориту — у одного на шее был повязан яркий шёлковый платок, у другого за поясом торчал испанский веер.
— Куда мы теперь? — спросила Элен, когда они миновали площадь и снова нырнули в лабиринт улочек.
— К порту, — ответил Габриэль. — Мой знакомый держит склад у самой воды. Если он ещё здесь, мы найдём его.
Они спускались всё ниже, и воздух становился всё более солёным, пропитанным запахами смолы, рыбы, пряностей и гниющих водорослей. Улочки стали ещё уже, ещё темнее — солнце сюда почти не проникало, и в тени домов царил прохладный полумрак. На стенах висели вывески — «Таверна трёх матросов», «Цирюльник и кровопускание», «Меняла», «Склад колониальных товаров». Из открытых дверей доносились звуки — обрывки песен на провансальском, звон посуды, смех, ругань.
И вдруг улочка кончилась, и перед ними распахнулся Старый порт.
Элен ахнула. Она ожидала увидеть нечто грандиозное, но реальность превзошла все ожидания. Огромная, почти круглая бухта, окружённая набережными и старыми фортами, была заполнена кораблями. Мачты, сотни мачт, вздымались к небу, как лес после пожара — голые, чёрные, опутанные снастями. Паруса — убранные, но у некоторых кораблей ещё трепетавшие на ветру — были всех цветов: белые, кремовые, рыжие от дубильных веществ, даже полосатые. Корпуса кораблей — высокие, с резными носами и кормами, украшенными фигурами нимф, дельфинов, гербов — теснились у причалов, толкались боками, скрипели на якорях.
На набережной кипела жизнь. Грузчики, согнувшись под тяжестью тюков и бочек, сновали по сходням, перекрикиваясь на смеси французского, итальянского, арабского и провансальского. Торговцы рыбой, разложив свой товар прямо на каменных плитах, зазывали покупателей, размахивая руками. Менялы в высоких шапках сидели за маленькими столиками, взвешивая монеты на маленьких весах. Женщины в ярких платках и с золотыми серьгами в ушах продавали жареные каштаны, лепёшки с оливками, кувшины с разбавленным вином. Мальчишки, босые и чумазые, шныряли в толпе, предлагая путеводители по городу, карты, «подлинные» реликвии из Святой Земли. Матрос с серьгой в ухе и попугаем на плече, покачиваясь, брёл по набережной, распевая непристойную песню. Капитан в треуголке с золотым шитьём и длинной подзорной трубой под мышкой что-то обсуждал с портовым чиновником, энергично жестикулируя.
Элен смотрела на всё это, забыв дышать. Париж был сердцем Франции, но Марсель был её лёгкими, её воротами в мир. Здесь смешивались языки, культуры, запахи, и в этом смешении чувствовалась пульсирующая, опасная, но такая манящая жизнь.
— Пойдём, — Габриэль тронул её за локоть. — Склад моего знакомого вон там, за таможней.
Они двинулись вдоль набережной, лавируя между тюками, бочками, корзинами и людьми. Элен заметила, что здесь, в порту, одежда была ещё более пёстрой, чем на верхних улочках. Многие мужчины носили широкие шаровары, заправленные в высокие сапоги, и короткие куртки с медными пуговицами — одежду моряков. У некоторых на поясе висели кривые ножи в кожаных ножнах, у других — пистолеты, заткнутые за кушак. Женщины, торговавшие на набережной, были одеты в яркие платья с глубокими декольте, украшенные дешёвыми кружевами, и в ушах у них блестели крупные серьги — золотые или позолоченные. Лица их, обветренные и загорелые, были накрашены — румяна, помада, даже сурьма на бровях. Многие курили длинные тонкие трубки, пуская дым в толпу.
— Габриэль, — шепнула Элен, — здесь так... так много всего. Я никогда не видела ничего подобного.
— Марсель, — ответил он, не оборачиваясь. — Город, который всегда жил по своим законам. Даже Революция не смогла его приручить.
Они остановились перед высоким зданием с облупившейся жёлтой штукатуркой и вывеской: «Склад Бастида и сыновья». Габриэль толкнул дверь, и они вошли в прохладный полумрак, пахнущий оливковым маслом, лавандой и старым деревом.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ