Любовно-исторический роман
Глава 21
Дверь закрылась за ними с мягким стуком, отсекая шум порта — крики грузчиков, скрип снастей, хлопанье парусов. Здесь, внутри, царила прохладная, напоённая запахами тишина. Элен замерла на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку после ослепительного солнца набережной.
Склад был огромен. Высокий сводчатый потолок, сложенный из грубого желтоватого камня, уходил в сумрак, теряясь среди массивных дубовых балок, потемневших от времени и соли. Балки эти, перекрещиваясь, образовывали сложную сеть, с которой свисали крюки, блоки, верёвки — остатки старых подъёмных механизмов. Вдоль стен громоздились бочки, тюки, ящики с надписями на французском, итальянском, арабском. Пахло оливковым маслом — терпко, густо, с горчинкой; сушёной лавандой, чей аромат пробивался даже сквозь дерево бочек; корицей и гвоздикой из тюков с пряностями; и ещё чем-то сладким, дынным — может быть, вялеными фруктами из далёкой Сирии. В дальнем углу, где сквозь узкое зарешечённое окно падал косой столп света, клубилась золотая пыль, и в этом луче, как в театральной декорации, стоял человек.
Он был невысок, коренаст, с широкими плечами и руками, привыкшими к тяжестям. Одет он был по-марсельски — просторная рубаха из небелёного льна, распахнутая на груди, открывала седеющие завитки волос; поверх рубахи — жилет из тёмно-синего сукна с медными пуговицами, блестевшими в полумраке; широкие шаровары, заправленные в мягкие сапоги без каблуков. На голове у него красовалась старая феска, сдвинутая на затылок, открывая высокий загорелый лоб с глубокими залысинами. Лицо его, обветренное и морщинистое, казалось вырезанным из старого дуба — такие лица бывают у людей, проведших жизнь у моря. Глаза — тёмные, живые, с хитринкой — смотрели на вошедших с настороженным любопытством. В углу рта дымилась короткая глиняная трубка, и сизый дымок вился к потолку, смешиваясь с пылью в солнечном луче.
— Гражданин Бастид? — Габриэль шагнул вперёд, и голос его эхом отозвался под сводами.
Человек в феске вынул трубку изо рта, прищурился, вглядываясь. Молчание длилось несколько ударов сердца. Потом лицо его медленно, словно нехотя, расплылось в улыбке — широкой, открытой, обнажившей крупные жёлтые зубы.
— Габриэль Валетт! — воскликнул он, и голос его, хрипловатый, с южным растягиванием гласных, наполнил склад. — Живой, провалиться мне на этом месте!
Он бросился к Габриэлю, схватил его за плечи, встряхнул, потом прижал к себе в медвежьих объятиях. Элен смотрела, как её суровый, сдержанный Габриэль неуклюже хлопает старика по спине и улыбается — по-настоящему, открыто, как не улыбался, кажется, с самого их бегства из Парижа.
— Жак, дружище, — выдохнул Габриэль, отстраняясь. — Ты всё такой же.
— А ты всё такой же тощий, — Бастид хохотнул и перевёл взгляд на Элен. Глаза его, тёмные и цепкие, на мгновение задержались на её лице, на простом крестьянском платье, на потемневших от орехового отвара волосах. — А это, стало быть, та самая причина, по которой ты здесь, а не в парижском Трибунале?
Габриэль кивнул.
— Моя жена. Жанна.
Бастид понимающе хмыкнул. Он не стал задавать лишних вопросов — старый торговец, привыкший иметь дело с контрабандистами, беглецами и искателями приключений, умел читать между строк.
— Жена, значит, — повторил он, подходя к Элен и церемонно, почти по-старорежимному, склоняя голову. — Мадам, добро пожаловать в Марсель. В мой скромный склад и в мой дом. Любая жена Габриэля Валетта — гостья желанная.
Элен присела в лёгком реверансе, поймав себя на том, что это движение вышло слишком изящным для крестьянки. Но Бастид, казалось, не заметил или сделал вид, что не заметил.
— Идёмте, идёмте, — засуетился он, подталкивая их вглубь склада. — Здесь не место для разговоров. У меня есть каморка наверху, там и поговорим. И поедим. Вы, верно, голодны с дороги.
Он повёл их по узкой лестнице, прилепившейся к стене, — деревянные ступени скрипели и прогибались под ногами. Наверху, под самой крышей, обнаружилась небольшая комната, служившая Бастиду и конторой, и жилищем. Низкий потолок с открытыми балками, маленькое окошко, выходящее на порт, стол, заваленный бумагами и гроссбухами, пара стульев, узкая кровать в углу, застеленная лоскутным одеялом. На стене висела потускневшая гравюра с изображением Богоматери-хранительницы — покровительницы моряков, — перед которой теплилась масляная лампадка.
Бастид усадил их за стол, смахнув бумаги прямо на пол, и засуетился, доставая из шкафчика припасы: круглую буханку хлеба, ещё тёплую, с хрустящей корочкой; кусок козьего сыра, завёрнутый в виноградный лист; горшочек с оливками, плававшими в ароматном масле; вяленую колбасу, тёмную и твёрдую, как дерево; несколько смокв, сморщенных и сладких; и кувшин вина — красного, густого, пахнущего солнцем и землёй Прованса.
— Ешьте, — велел он, разливая вино по глиняным кружкам. — И рассказывайте. Хотя я и так догадываюсь.
Габриэль, отломив хлеба и положив сверху ломтик сыра, начал рассказывать — не всё, но достаточно. О том, как встретил Элен, как понял, что не может отправить её на гильотину, как подделал документы, как бежал из Парижа, как пробирался на юг, меняя имена и обличья. Бастид слушал, кивая, попыхивая трубкой, и в его тёмных глазах читалось понимание — он и сам когда-то бежал, только не от гильотины, а от долгов и недругов, и нашёл убежище здесь, в шумном, равнодушном к прошлому Марселе.
— Значит, вы хотите остаться, — произнёс он, когда Габриэль закончил. — Не плыть дальше, в Италию или Грецию. Остаться здесь.
— Да, — ответил Габриэль. — Здесь море. Здесь жизнь. Здесь, кажется, можно затеряться.
Бастид задумчиво покачал головой.
— Затеряться в Марселе? Легче, чем в Париже, это верно. Здесь никому нет дела до твоего прошлого, если ты платишь звонкой монетой и не лезешь в политику. Но и опасностей хватает. Патрули, доносчики, роялисты, якобинцы — всех хватает. Вам нужны надёжные документы, жильё, работа. С документами, я вижу, у вас уже кое-что есть, — он кивнул на паспорта. — А с остальным я помогу.
Он плеснул себе ещё вина, отпил и продолжил:
— У меня есть домик в старом квартале, за церковью Святого Лазаря. Маленький, но крепкий. Раньше там жил мой приказчик, да сбежал в Испанию с моими же деньгами. Дом пустует. Можете пока пожить там. А насчёт работы... — он прищурился, глядя на Габриэля. — Ты ведь архитектор? Или был им?
— Был, — глухо ответил Габриэль.
— Здесь, в Марселе, архитекторы нужны. Город растёт, богатеет. Купцы строят особняки, склады, конторы. Республика строит казармы и арсеналы. Рук не хватает. Если ты умеешь чертить и считать, работа найдётся. Я замолвлю за тебя словечко кое-кому.
Габриэль посмотрел на Элен. Она улыбнулась ему — устало, но ободряюще.
— Мы согласны, — сказал он. — Спасибо, Жак. Я твой должник.
— Сочтёмся, — Бастид махнул рукой. — Когда-нибудь и ты мне поможешь. А теперь допивайте вино, и я отведу вас в ваш новый дом. Он, конечно, не дворец, но жить можно.
Они допили вино. Солнце за окном клонилось к западу, окрашивая порт в розовые и золотые тона. Корабли у причалов казались вырезанными из чёрного дерева на фоне пылающего неба. Где-то вдалеке, на форте Святого Иоанна, пробили склянки.
Элен поднялась и подошла к окну. Внизу, на набережной, всё ещё кипела жизнь. Мальчишки-носильщики, согнувшись под тюками, бежали к таможне. Рыбаки сворачивали сети. Женщина в ярком платке жарила каштаны на жаровне, и дымок поднимался к окну, пахнущий сладким и горьким одновременно. А за всем этим, уходя в бесконечность, сияло море — их море, их будущее.
— Мы остаёмся, — прошептала она, и Габриэль, подошедший сзади, положил руки ей на плечи.
— Остаёмся, — подтвердил он. — Здесь начнётся наша новая жизнь.
Глава 22
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ