Любовно-исторический роман
Глава 22
Дом стоял в глубине тупика, куда не заезжали экипажи и редко заходили чужаки. Узкая улочка, стиснутая облупленными фасадами, упиралась в старую каменную стену, увитую плющом, и в этой стене, словно рот, темнела низкая арка ворот. Бастид толкнул деревянную створку, и она со скрипом отворилась, открывая крошечный внутренний дворик — патио, как называли такие здесь, на юге.
Элен шагнула внутрь и замерла. Дворик был мал — пять шагов в длину, четыре в ширину, — но в нём росло старое оливковое дерево, узловатое, с серебристой листвой, и его крона накрывала пространство живой крышей. Под деревом темнел замшелый каменный колодец с железной ручкой, и рядом — грубая деревянная скамья. Плиты пола, выщербленные и поросшие мхом в трещинах, ещё хранили дневное тепло. Со стен свисали глиняные горшки, пустые, ждущие цветов.
— Вот, — сказал Бастид, обводя рукой дворик и двухэтажный дом, прилепившийся к скале. — Не хоромы, но жить можно. Внизу кухня и кладовка, наверху комната. Вода в колодце хорошая, соседи тихие... по большей части.
Габриэль обошёл дворик, потрогал ствол оливы, заглянул в колодец. На дне блеснула тёмная вода.
— Спасибо, Жак, — сказал он. — Мы не забудем.
Бастид махнул рукой и, отказавшись от ужина, ушёл — у него были дела в порту, судно из Александрии ждало разгрузки. Элен и Габриэль остались одни в своём первом доме.
Они вошли внутрь. Кухня была маленькой, с низким сводчатым потолком, сложенным из грубого камня. В углу — большой очаг с почерневшей вытяжкой, над ним — крюк для котла. Вдоль стены тянулась деревянная полка, пустая, если не считать старой глиняной миски. Стол — грубо сколоченный, с выскобленной столешницей, — и два табурета. Маленькое оконце, забранное решёткой, выходило в патио, и сквозь него падали косые лучи закатного солнца.
Элен провела рукой по стене. Камень был тёплым, шершавым, живым.
— Здесь будет наш дом, — прошептала она.
Они поднялись по узкой лестнице наверх. Комната под крышей оказалась удивительно светлой — высокое окно с деревянными ставнями выходило на восток, к морю, и сейчас, на закате, в нём пылало оранжевое небо. У стены стояла кровать — простая, деревянная, с соломенным тюфяком, застеленная грубым, но чистым одеялом. Рядом — сундук для вещей и маленький столик с оловянным подсвечником.
Элен подошла к окну и распахнула ставни. Внизу, в сгущающихся сумерках, лежал лабиринт крыш — красная черепица, плоские террасы, бельевые верёвки, протянутые между домами. А за крышами, в просвете между старыми зданиями, сияла полоска моря, уже потемневшего, но всё ещё живого, с белыми барашками волн.
— Смотри, — сказала она. — Море. Из нашего окна видно море.
Габриэль подошёл и обнял её сзади. Они стояли так, глядя, как гаснет день, как зажигаются первые огни в порту, как звёзды проступают на бледнеющем небе.
— Завтра начнём обустраиваться, — сказал он. — Купим еды, свечей, посуды. Я схожу к Бастиду, узнаю насчёт работы. А пока...
Он достал из узла остатки их припасов — полкаравая хлеба, кусок сыра, несколько маслин, — и они устроили ужин прямо на полу у окна, расстелив одеяло. Ели молча, глядя на море, и это был самый вкусный ужин в их жизни.
Ночь опустилась быстро, как это бывает на юге. Элен зажгла свечу в оловянном подсвечнике — единственную, что нашлась в доме, — и они лежали на кровати, прижавшись друг к другу, слушая звуки старого квартала. Где-то за стеной плакал ребёнок, и женский голос напевал колыбельную на провансальском. Снизу, из кухни, доносился шорох — должно быть, мышь или ящерица. А сквозь открытое окно вливался далёкий шум порта — скрип снастей, удары колокола, крики ночной стражи.
— Ты слышишь? — прошептала Элен. — Жизнь. Везде жизнь.
— Слышу, — ответил он. — И стены. Стены здесь тонкие. Соседи близко.
Она поняла, о чём он. В Париже, в их прошлой жизни, тонкие стены означали опасность. Каждое неосторожное слово могло быть услышано, передано, использовано против них. Здесь, в Марселе, возможно, было иначе, но привычка оглядываться въелась в кровь.
— Мы будем осторожны, — сказала она. — Мы — Пьер и Жанна Дюваль. Ремесленники из Орлеана. Мы ничем не отличаемся от других.
Он поцеловал её в лоб, и они уснули, впервые за долгое время — в своём доме, под своей крышей, пусть и чужой, пусть и временной, но своей.
Утро.
Разбудило их солнце — яркое, южное, ворвавшееся в окно без занавесок и залившее комнату золотом. Элен потянулась, улыбнулась и вдруг замерла. Из-за стены, совсем близко, доносились голоса. Женский, резкий, и мужской, низкий, ворчливый.
— ...говорю тебе, новые жильцы. Вчера вечером заехали. С Бастидом. Он их привёл.
— И что с того? Бастид многим помогает.
— А то, что она — бледная, как мука. И руки белые. Не крестьянка. И он... смотрит по сторонам, как загнанный зверь.
Элен замерла. Габриэль, уже проснувшийся, приложил палец к губам.
— Может, беглые, — продолжал женский голос. — Может, из Парижа. Там сейчас такое творится...
— Тише ты, — перебил мужской. — Меньше знаешь — крепче спишь. Не наше дело.
Голоса стихли, сменившись удаляющимися шагами. Элен выдохнула.
— Соседи, — прошептал Габриэль. — Та, что за стеной. Мадам... как её?
— Не знаю, — ответила она. — Но у неё острый глаз.
Они оделись и спустились вниз. Утренний свет, проникавший в кухню через оконце в патио, был мягким, зеленоватым — его фильтровала листва старой оливы. Элен развела огонь в очаге — Бастид оставил немного дров и растопки, — и поставила греть воду в старой кастрюле, найденной на полке. Габриэль тем временем осматривал дом, проверял ставни, запоры, стены.
— Дом старый, но крепкий, — сказал он, вернувшись. — Камень хороший, кладка старая, ещё дореволюционная. Если что, можно обороняться.
— Если что, — эхом отозвалась она. — Ты всё ещё думаешь о погоне?
— Я думаю о том, чтобы мы выжили, — он сел за стол. — Здесь мы в безопасности, но эта безопасность хрупка. Нужно стать незаметными. Частью этого квартала. Ходить на рынок, здороваться с соседями, жить как все.
Элен разлила горячую воду по глиняным кружкам, добавив по щепотке сушёных трав — розмарина и тимьяна, — которые Бастид оставил в жестяной банке. Напиток пах летом, Провансом, покоем.
— Значит, сегодня идём на рынок, — сказала она. — Купим еды, мыло, свечи. Мне нужно научиться готовить местную еду. И, может быть, ткань для занавесок. Соседи не должны видеть, что у нас пусто.
Габриэль улыбнулся.
— Ты говоришь как настоящая хозяйка.
— Я и есть хозяйка, — она выпрямилась. — Впервые в жизни у меня есть дом. Пусть маленький, пусть чужой, но мой. Наш.
Они вышли в патио. Утреннее солнце уже припекало, и в его лучах старая олива отбрасывала кружевную тень на каменные плиты. Элен подошла к колодцу, набрала ведро воды — холодной, чистой, пахнущей камнем и глубиной, — и умылась. Габриэль смотрел на неё, и в его глазах было что-то новое. Нежность. Покой. Надежда.
— Пойдём, — сказал он, подавая ей руку. — Рынок ждёт.
Они вышли на улочку. У ворот соседнего дома, того самого, из-за стены которого доносились голоса, стояла женщина. Лет пятидесяти, в тёмном платье и белом чепце, с лицом, изрезанным морщинами, и острыми, как у птицы, глазами. Она подметала порог, но при появлении новых соседей замерла, опершись на метлу.
— Доброе утро, мадам, — Элен приветливо улыбнулась, стараясь, чтобы голос звучал просто, по-крестьянски.
Женщина окинула её долгим, оценивающим взглядом — от потемневших волос до деревянных сабо.
— Доброе, — ответила она наконец. — Вы, стало быть, новые жильцы Бастида?
— Да, мадам. Пьер и Жанна Дюваль. Муж будет работать у гражданина Бастида на складе.
— Дюваль, — повторила женщина, пробуя имя на вкус. — Из каких краёв?
— Из-под Орлеана, — вмешался Габриэль. — Там неспокойно стало, решили к морю податься.
Женщина кивнула, но в глазах её читалось сомнение.
— Здесь тоже неспокойно, — сказала она. — Но море... море лечит. Меня зовут мадам Видаль. Живу здесь тридцать лет. Если что понадобится — спрашивайте. Только по ночам не шумите. У меня муж болеет, ему покой нужен.
— Спасибо, мадам Видаль, — Элен снова улыбнулась. — Мы тихие.
Они двинулись дальше по улочке, и Элен чувствовала спиной взгляд соседки — долгий, цепкий, как репей.
— Она что-то подозревает, — прошептала она, когда они отошли на достаточное расстояние.
— Пусть подозревает, — ответил Габриэль. — Главное, чтобы не доказывала. Мы будем жить как все. Ходить на рынок, работать, молиться... если здесь ещё молятся. Со временем она привыкнет.
Они вышли на маленькую площадь перед церковью Святого Лазаря. Церковь была старой, романской, с толстыми стенами и узкими окнами. Над входом ещё сохранился барельеф — воскрешение Лазаря, — но лицо Христа было сбито, а на месте креста на колокольне торчал фригийский колпак. Революция добралась и сюда, но не до конца — марсельцы почитали своих святых и не спешили отказываться от них даже под страхом гильотины.
Рынок шумел уже вовсю. Ряды лотков под полотняными навесами тянулись вдоль площади. Крестьянки в широкополых соломенных шляпах продавали овощи и фрукты — помидоры, баклажаны, перцы всех цветов, горы зелени, связки чеснока, корзины с инжиром и виноградом. Рыбаки выкладывали на лёд утренний улов — серебристых сардин, полосатых барабулек, огромных тунцов, разрезанных на куски. Мясники в заляпанных кровью фартуках рубили туши, и над их рядами стоял тяжёлый, сладковатый запах. Торговцы пряностями сидели на ковриках, скрестив ноги, и перед ними на мешковине были разложены горки корицы, шафрана, гвоздики, кардамона — золотые, красные, коричневые, источавшие дурманящие ароматы. А в углу площади, под старым платаном, расположился старьёвщик — груды подержанной одежды, обуви, посуды, книг, даже старая мебель.
Элен и Габриэль медленно шли между рядами. Она выбирала овощи — училась торговаться, сбивать цену, пробовать на язык, как делали местные женщины. Он нёс корзину и посматривал по сторонам — привычка, от которой было не избавиться. На них почти не обращали внимания — ещё одна пара, каких сотни.
Они купили хлеба, сыра, оливок, немного вяленой рыбы, пучок розмарина, глиняный горшок для готовки, две миски, две кружки, мешочек соли, бутыль оливкового масла. У старьёвщика Элен нашла старые, но ещё крепкие льняные занавески — выцветшие, когда-то синие, с простой вышивкой по краю, — и купила их за несколько су.
— Для нашего окна, — сказала она, прижимая ткань к груди. — Чтобы соседи не заглядывали.
Габриэль улыбнулся. В его глазах она видела то же, что чувствовала сама: они строят дом. По крупицам, по мелочам, но строят.
Дома они разложили покупки. Элен повесила занавески — ткань пахла пылью и старой лавандой, но, выбитая и вывешенная на солнце, обещала стать уютной. Габриэль починил скрипучую створку ворот и укрепил засов. Потом они вместе приготовили обед — Элен впервые в жизни сама стояла у очага. Она нарезала помидоры и баклажаны, добавила чеснок и розмарин, плеснула оливкового масла в глиняный горшок и поставила томиться на угли. Габриэль нарезал хлеб, разложил сыр и оливки на деревянной доске, служившей им столом.
Они ели в патио, под старой оливой, глядя, как солнце медленно ползёт по стене. Еда была простой, но Элен казалось, что ничего вкуснее она не пробовала.
— Знаешь, — сказала она, отламывая кусок хлеба, — я никогда не думала, что буду счастлива, просто сидя во дворе и обедая с тобой. Мне казалось, счастье — это балы, наряды, приёмы. А теперь... теперь счастье — это тишина. И ты рядом.
Габриэль взял её руку, перепачканную оливковым маслом, и поцеловал.
— Счастье — это когда не надо бежать, — сказал он. — И мы больше не бежим.
Вечером, когда солнце село и небо над морем стало фиолетовым, они сидели у окна в своей комнате. Элен расчёсывала волосы — потемневшие, но уже начавшие отрастать, снова отливающие медью у корней. Она смотрела на море, на огни кораблей в порту, на далёкий маяк, мигавший ровным белым светом.
— О чём ты думаешь? — спросил Габриэль.
— О соседях, — призналась она. — О мадам Видаль. О том, что она смотрит на нас и видит чужаков. О том, что здесь, в этом тихом квартале, мы всё ещё под прицелом.
— Мы всегда будем под прицелом, — сказал он. — Это цена. Но мы заплатим её. Будем жить тихо, работать, растить сад. Может быть, когда-нибудь... когда-нибудь всё это закончится, и мы сможем быть теми, кто мы есть.
— А пока? — она повернулась к нему.
— А пока мы — Пьер и Жанна Дюваль. Муж и жена. Ремесленники из Орлеана. И мы счастливы. Разве нет?
Она улыбнулась и прижалась к нему.
— Счастливы, — прошептала она. — Очень.
За стеной, в доме мадам Видаль, скрипнула половица. Элен замерла, прислушиваясь. Тишина. Только море шумело вдалеке, да ветер шелестел листвой старой оливы в патио.
Они легли спать, и ночь укрыла их своим тёмным, звёздным покрывалом. Первая ночь в новом доме. Первая из многих.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ