Любовно-исторический роман
Глава 19
Они ехали уже вторые сутки, и мир вокруг неуловимо менялся. Холмистые поля Гатине, укутанные серой дымкой северной осени, остались позади. Теперь дорога вилась среди невысоких гор, поросших дубом и каштаном, спускалась в долины, где серебрились оливы, и снова взбиралась на перевалы, с которых открывались виды, от которых захватывало дух.
Элен сидела рядом с Габриэлем, откинув одеяло — солнце припекало почти по-летнему, — и жадно впитывала эту новую, незнакомую Францию. После утреннего тумана и стычки с преследователем ей казалось, что они пересекли невидимую границу и попали в другой мир. Более тёплый. Более живой. Более свободный.
— Смотри, — она указала на склон холма, где среди серых камней и пожухлой травы темнели низкорослые деревья с узловатыми стволами и серебристо-зелёной листвой. — Оливы. Настоящие оливы. Я видела их только на гравюрах.
Габриэль улыбнулся, глядя не на деревья, а на её оживлённое лицо. После дней напряжения и страха она снова становилась похожа на ту женщину, которую он впервые увидел в нише Сен-Шапель, — живую, любопытную, жадную до красоты мира.
— Добро пожаловать в Прованс, — сказал он. — Почти. Ещё день пути, и увидишь настоящие оливковые рощи. И виноградники. И лавандовые поля, хотя сейчас они уже отцвели.
— Ты бывал здесь раньше?
— Однажды. Давно. Когда мне было семнадцать, отец взял меня с собой на строительство мельницы под Авиньоном. Я впервые увидел, как свет падает на камень иначе, чем на севере. Более золотой. Более мягкий. Я тогда понял, что хочу строить не просто здания, а здания, которые дружат со светом.
Элен слушала, и в её глазах отражалось солнце, пробивавшееся сквозь листву придорожных платанов. Ей нравилось, когда он говорил об архитектуре. В эти моменты он сам становился похож на свои недостроенные соборы — устремлённый ввысь, полный света и скрытой силы.
К полудню они остановились у ручья, сбегавшего с горы по замшелым камням. Габриэль распряг лошадь, пустил её пастись на сочной траве у воды. Элен разложила их скудный обед на расстеленном одеяле: хлеб, купленный вчера в придорожной деревушке, уже начавший черстветь, но всё ещё душистый, с хрустящей корочкой; кусок козьего сыра, завёрнутый в виноградные листья — его им продала старуха в чёрном платке, молча кивнув на вопрос о цене; горсть маслин, сморщенных, маслянистых, с терпким вкусом юга; и фляга с водой из родника, холодной и сладкой.
Они ели молча, глядя, как вода бежит по камням, как стрекозы зависают над ручьём, поблёскивая слюдяными крыльями. Где-то в ветвях старого дуба пела невидимая птица — её трель была долгой, переливчатой, непохожей на северные.
— О чём ты думаешь? — спросил Габриэль.
— О том, что я впервые за долгое время не боюсь, — ответила она. — Вот сейчас, в эту минуту, я просто сижу у ручья, ем хлеб с сыром и смотрю на стрекоз. И мне хорошо. Разве это не чудо?
Он взял её руку и поднёс к губам.
— Чудо, — согласился он. — Ты — моё чудо.
Она рассмеялась — тихо, счастливо.
— Ты становишься поэтом, гражданин архитектор.
— Это всё Прованс, — он усмехнулся. — Здесь даже камни поют.
После обеда они снова тронулись в путь. Дорога спустилась в долину, и перед ними открылся вид, от которого Элен ахнула. До самого горизонта, насколько хватало глаз, тянулись виноградники. Лозы, уже тронутые осенним багрянцем и золотом, стояли ровными рядами, подвязанные к низким шпалерам. Между рядами темнела красноватая земля, усыпанная опавшими листьями. Кое-где ещё висели гроздья — мелкие, сморщенные, но полные сахара, ждущие позднего сбора. На пригорках белели каменные домики виноделов, сложенные из грубого известняка, с плоскими крышами, на которых сушились связки трав и кукурузные початки.
— Божоле? — спросила Элен, вдыхая воздух, пахнущий прелой листвой и далёким дымом.
— Ещё южнее, — ответил Габриэль. — Это долина Роны. Здесь делают вино, которое пьют короли. Вернее, пили.
Они проехали через деревню, прилепившуюся к склону холма, как ласточкино гнездо. Узкие улочки, мощённые грубым булыжником, вились между домами из золотистого камня, с черепичными крышами и ставнями, выкрашенными в бледно-голубой цвет. На центральной площади, под старым платаном, женщины в тёмных платьях и белых чепцах лущили фасоль, перебрасываясь медленными, тягучими фразами на местном наречии. Увидев двуколку, они замолчали и проводили путников долгими, настороженными взглядами. Элен опустила голову, но Габриэль спокойно кивнул им и проехал мимо.
— Здесь не любят чужаков, — пояснил он, когда деревня осталась позади. — Но и не доносят. Слишком далеко от Парижа, слишком сильна память о старых обычаях. Для них Революция — это что-то, что происходит где-то там, за горами.
К вечеру они добрались до небольшого городка, названия которого Элен не запомнила — что-то старинное, римское, с окончанием на «-ак». Остановились на ночлег в трактире на окраине. Хозяйка, дородная женщина с руками, красными от стирки, отвела им комнату под самой крышей — крошечную, но чистую, с окном, выходящим на виноградники. За ужином — овощной суп с чесноком и тимьяном, тушёная крольчатина с оливками, кувшин молодого вина, терпкого и ароматного, — они сидели в общей зале, где местные крестьяне играли в карты и обсуждали виды на урожай. Никто не обращал на них внимания. Они были просто проезжими, Пьером и Жанной Дюваль, ремесленниками из Орлеана.
Ночью, лёжа в постели и глядя в потолок, по которому пробегали тени от ветвей за окном, Элен прошептала:
— Знаешь, о чём я мечтаю?
— О доме у моря, — ответил он.
— Да. Но не только. Я мечтаю о саде. Небольшом, с оливами и лавандой. И чтобы обязательно был старый каменный колодец, замшелый, с железной ручкой. И виноградная лоза, вьющаяся по стене. И чтобы по утрам я выходила босая на траву и собирала розы для стола.
Он повернулся к ней, и в лунном свете, падавшем из окна, его лицо было серьёзным и нежным.
— Будет, — сказал он. — Всё будет. И колодец, и розы, и виноград. Я построю тебе этот дом, Элен. Клянусь.
Она прижалась к нему и закрыла глаза. И впервые за долгие месяцы сон её был спокойным, без сновидений о погоне и гильотине.
Следующий день.
Утро встретило их туманом, но не сырым и промозглым, как на севере, а лёгким, почти прозрачным, сквозь который просвечивало золотое солнце. Они выехали рано, пока городок ещё спал, и дорога снова повела их на юг.
К полудню ландшафт изменился окончательно. Горы отступили, уступая место широкой равнине, усеянной кипарисами и пиниями. Воздух стал суше, прозрачнее, и в нём появился новый запах — соли и водорослей, едва уловимый, но безошибочный.
— Море, — прошептала Элен, вдыхая полной грудью. — Я чувствую море.
Габриэль кивнул.
— Ещё день, может, два. И мы у цели.
Они ехали молча, каждый погружённый в свои мысли. Дорога была пустынной — лишь изредка попадались крестьянские повозки да одинокий всадник, обгонявший их и исчезавший в облаке пыли. Солнце стояло высоко, и тени от кипарисов ложились на дорогу длинными чёрными полосами.
— Габриэль, — вдруг сказала Элен. — А что будет, когда мы доберёмся? До моря, до Марселя? Что мы будем делать?
Он помолчал, прежде чем ответить.
— В Марселе у меня есть старый знакомый. Торговец, возит товары в Италию и Грецию. Если он ещё жив и на свободе, он поможет нам с жильём. А там... я найду работу. Каменщиком, плотником, кем угодно. Я умею работать руками. Построим дом, о котором мечтали. Будем жить тихо, незаметно. Переждём, пока всё это не закончится.
— А если не закончится?
— Всё заканчивается, — сказал он. — Империи, тирании, революции. Остаются только камни и любовь. Так говорил мой отец.
Она взяла его под руку и прижалась плечом к его плечу. Дорога убегала вдаль, к горизонту, где небо сливалось с землёй в дрожащем мареве. Где-то там, за этой дымкой, лежало море. Их море. Их будущее.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ