Любовно-исторический роман
Глава 18
Туман поднимался от каналов, как дыхание спящего зверя. Монтаржи тонул в молочной пелене, и лишь верхушки фахверковых домов, острые шпили церквей да кроны старых платанов протыкали эту зыбкую белизну. Вода в Бриарском канале казалась неподвижным зеркалом, в котором отражалось нечто неясное, призрачное.
Габриэль запрягал лошадь в двуколку, стараясь производить как можно меньше шума. Старая серая кобыла фыркала, выпуская облачка пара из ноздрей, и переступала с ноги на ногу — она чуяла дорогу, чуяла тревогу хозяина. Элен стояла рядом, закутавшись в грубое одеяло поверх серого платья, и держала в руках узел с их скудными пожитками. Ночной холод пробирал до костей, но она почти не замечала его — всё её существо было сосредоточено на том, чтобы скорее покинуть этот город, ставший вдруг таким опасным.
— Готово, — шепнул Габриэль, затягивая последнюю подпругу. — Садись.
Она забралась в двуколку, он сел рядом, взял вожжи. Лошадь тронулась, и колёса мягко зашуршали по булыжникам, припорошённым ночной изморосью. Выехали со двора, миновали сонного привратника, лишь махнувшего им рукой, и выкатились на набережную.
Улицы Монтаржи в этот предрассветный час были пустынны и прекрасны в своей пустынности. Туман скрадывал очертания зданий, превращая фахверковые фасады в размытые акварели. Окна с закрытыми ставнями казались слепыми глазами. На мосту через Луан двуколка прогрохотала по деревянному настилу, и звук этот показался оглушительным в мёртвой тишине. Где-то вдалеке, в тумане, прокричал петух — одинокий, хриплый, словно сам не верящий в наступление утра.
Они миновали церковь Святой Магдалины. Её древняя колокольня, сложенная из потемневшего известняка, вздымалась над туманом, как перст, указующий в небо. На вершине, едва различимый, маячил фригийский колпак из жести — всё, что осталось от креста. Элен перекрестилась украдкой, сама не зная зачем. Молитвы детства, давно забытые, сами срывались с губ в минуты опасности.
— Куда мы? — спросила она, когда город остался позади и двуколка выехала на тракт, обсаженный старыми вязами.
— На юг, — ответил Габриэль, не оборачиваясь. — Через Жьен, Бурж, Клермон. Дорога на Марсель долгая, но другой нет.
Она кивнула и замолчала. Смотрела, как туман медленно рассеивается, обнажая поля, перелески, далёкие крыши деревень. Солнце ещё не взошло, но небо на востоке уже наливалось розовым, обещая ясный день.
Проехали с пол-льё, когда Элен заметила это. Сначала — только звук. Далёкий стук копыт, одинокий, но ритмичный. Кто-то ехал за ними по той же дороге.
— Габриэль, — прошептала она.
— Я слышу, — ответил он, не оборачиваясь. Голос его был спокоен, но она видела, как напряглись плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимавших вожжи.
Стук копыт приближался. Теперь уже можно было различить — одна лошадь, идёт рысью, уверенно. Габриэль чуть придержал свою кобылу, уходя к обочине, пропуская возможного попутчика. Элен опустила голову, натянула край одеяла на лицо, притворяясь спящей.
Всадник поравнялся с ними. Элен сквозь полуопущенные ресницы разглядела его. Тёмно-синий сюртук. Простые бриджи. Высокие сапоги. Треуголка, низко надвинутая на лоб. Тот самый человек из трактира. Сердце её ухнуло в пятки.
Всадник придержал лошадь — гнедого, крепкого жеребца, — и поехал рядом с двуколкой. Его лицо было спокойным, даже скучающим, но глаза — светлые, почти бесцветные, — ощупывали их с холодным вниманием.
— Доброе утро, граждане, — произнёс он, и голос его оказался неожиданно высоким, почти женским. — Далеко путь держите?
— Доброе, — Габриэль кивнул, не поворачивая головы. — В Орлеан, по семейным делам.
— В Орлеан? — всадник чуть улыбнулся. — А мне показалось, вы из Парижа. У вас выговор столичный.
Элен похолодела. Габриэль же ответил ровно:
— Бывали в Париже. По торговым делам. Но живём в Орлеане.
— Вот как, — всадник задумчиво покачал головой. — А я вот, представьте, из самого Парижа. Служу в Комитете общественной безопасности. Езжу по провинциям, ищу... подозрительных.
Повисла пауза. Слышен был только стук копыт по утоптанной земле да далёкое пение жаворонка.
— И много находите? — спросил Габриэль с деланным равнодушием.
— Случается, — всадник посмотрел на Элен, и она почувствовала этот взгляд, как прикосновение ледяного пальца. — Вот, например, гражданка. Что-то она бледна. И глаза прячет. Больна?
— Устала с дороги, — ответил Габриэль. — Женское недомогание.
— А документы у вас, граждане, в порядке? — всадник вдруг остановил коня, преграждая путь. — Предъявите-ка.
Габриэль натянул вожжи. Лошадь встала. Он медленно, не делая резких движений, достал из внутреннего кармана паспорт и протянул всаднику. Тот взял, развернул, поднёс к глазам. Элен задержала дыхание.
— Пьер Дюваль, ремесленник из Орлеана, — прочёл он вслух. — А гражданка, стало быть, Жанна Дюваль, ваша сестра? Или супруга?
— Супруга, — ответил Габриэль.
Всадник вернул паспорт. Но вместо того, чтобы отъехать, он вдруг спешился и подошёл к двуколке вплотную. Элен чувствовала его запах — смесь дешёвого табака, конского пота и чего-то сладковатого, приторного, как гниющие фрукты.
— Знаете, гражданин Дюваль, — произнёс он негромко, почти интимно, — я ведь не просто так за вами еду. Ещё в Монтаржи, в трактире, вы мне показались... знакомым. Очень знакомым. Я всё думал — где я мог видеть это лицо? И сегодня ночью вспомнил.
Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. Габриэль молчал.
— Париж. Дворец Правосудия. Прошлой осенью. Вы, гражданин, допрашивали одного из заговорщиков. Я тогда служил в охране Трибунала. Вы меня не помните — я был в тени. А вот я вас запомнил. Гражданин Валетт, следователь Революционного Трибунала.
Имя упало, как камень в стоячую воду. Тишина взорвалась звоном в ушах Элен.
— Что вам нужно? — спросил Габриэль глухо. Рука его незаметно скользнула к поясу, где под сюртуком был спрятан пистолет.
— Мне? — всадник усмехнулся. — Мне нужно то же, что и всем. Жить. И, желательно, хорошо жить. А вы, гражданин бывший следователь, можете мне в этом помочь. Я ведь понимаю, почему вы бежали. И почему эта красавица с вами. Я не дурак. И я не донесу. Если...
— Если что?
— Если вы заплатите. У вас ведь есть деньги? Или драгоценности? Такие, как она, — он кивнул на Элен, — обычно прячут фамильные камни в подкладке платья.
Габриэль молчал. Потом медленно, очень медленно, достал из-за пазухи кошелёк и бросил к ногам всадника.
— Это всё, что есть. Берите и уходите.
Всадник наклонился, подобрал кошелёк, взвесил на ладони.
— Маловато, — протянул он. — За две жизни маловато. Но я добрый. Я возьму это. И ещё... — он вдруг схватил Элен за руку и рванул к себе. Она вскрикнула.
Дальнейшее произошло мгновенно. Габриэль прыгнул с двуколки, сбивая всадника с ног. Они покатились по земле, поднимая клубы пыли. Элен видела, как мелькают руки, ноги, как блестит сталь — у всадника оказался нож. Хрип, удар, ещё удар. Потом всё стихло.
Габриэль поднялся, тяжело дыша. В руке у него был пистолет, который он так и не успел достать. Всадник лежал на земле, не двигаясь. На виске у него расплывалось тёмное пятно — Габриэль ударил его рукоятью.
— Он жив? — прошептала Элен.
— Жив, — Габриэль сплюнул кровь с разбитой губы. — Оглушён. Быстро. Помоги.
Они оттащили бесчувственное тело к обочине, в кусты. Габриэль обыскал его, забрал свои деньги, забрал его паспорт и бумаги. Потом свистнул гнедого жеребца, и тот, оставшись без всадника, потрусил в сторону Монтаржи.
— Он очнётся через час, — сказал Габриэль, забираясь в двуколку. — К тому времени мы будем далеко. Он не донесёт — он сам вне закона, раз бежал из Парижа и шантажировал бывшего следователя. Но лучше нам убраться как можно дальше.
Элен, дрожа, села рядом. Габриэль хлестнул лошадь, и двуколка рванулась вперёд. Она оглянулась. Кусты на обочине шевелились — то ли ветер, то ли человек приходил в себя. Но дорога уже уводила их прочь, на юг, к морю, к свободе.
Солнце наконец взошло, заливая поля золотом. Но Элен ещё долго не могла согреться. Ей казалось, что холодный взгляд бесцветных глаз преследует её, как тень, от которой нельзя убежать.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ