Любовно-исторический роман
Глава 17
Первый день ожидания тянулся, как смола по сосновой коре. Элен проснулась в пустой постели — Габриэль ушёл на рассвете, оставив на подушке смятую вмятину и едва уловимый запах табака. Она провела ладонью по холодной ткани, и тревога сжала сердце холодными пальцами. Город за окном уже проснулся: с канала доносились крики лодочников, скрип воротов, плеск воды под вёслами. Солнце, пробиваясь сквозь запотевшее стекло, рисовало на полу золотые квадраты.
Она поднялась, плеснула в лицо водой из кувшина. Вода была колодезной — холодной, пахнущей известью и речной свежестью. Вытерлась грубым полотенцем, висевшим на гвозде, и подошла к окну.
Внизу, на набережной, уже кипела жизнь. Женщина в сером платье и белом чепце полоскала бельё прямо в канале, стоя на каменных ступенях. Двое мужчин катили бочку, гулко грохотавшую по булыжникам. Мальчишка-газетчик выкрикивал новости из Парижа — что-то о победах революционных армий и разоблачённых заговорщиках. Элен отшатнулась от окна. Каждое упоминание о Париже отзывалось в ней ледяным холодом.
Она оделась медленно, тщательно, словно облачалась в доспехи. Серая косынка, перекрещенная на груди. Передник, завязанный на спине. Грубое платье, скрывавшее линии тела. Она посмотрела в мутное зеркало — из стекла глядела крестьянка Жанна. Усталая, бледная, с потускневшими волосами. Ни следа прежней Элен. И всё же в глазах, в глубине серых зрачков, ещё теплился огонёк — тот самый, который Габриэль заметил в камере под сводом Монтрёйя.
Она спустилась в общую залу. В этот час там было немноголюдно. За дальним столом сидел старик в выцветшей треуголке и штопал сеть — длинные узловатые пальцы ловко орудовали челноком. У камина, над которым всё так же висела гравюра Республики, дремала кошка. Хозяин, гражданин Бенуа, протирал глиняные кружки за стойкой — тучный, краснолицый, с вечно прищуренными глазами.
— Доброго утра, гражданка, — буркнул он. — Супруг ваш ушёл спозаранку. Велел передать, чтобы вы не тревожились. Будет к обеду.
Элен кивнула и села за столик у окна. Бенуа поставил перед ней миску с овсяной похлёбкой — жидкой, но горячей, пахнущей луком и тимьяном, — и ломоть серого хлеба. Она ела медленно, растягивая каждый глоток, каждую крошку. Время текло, как вода в канале за окном, — неспешно, неумолимо.
К полудню общая зала начала заполняться. Пришли двое торговцев в длинных рединготах, с кожаными сумками через плечо. Сели за соседний стол, заказали вина и сыра, заговорили о ценах на зерно и о том, что в Лионе снова неспокойно. Элен слушала вполуха, опустив голову, делая вид, что поглощена едой.
Потом вошёл ещё один постоялец — и Элен почувствовала, как холодок бежит по спине. Мужчина был одет неброско: тёмно-синий сюртук, простые бриджи, высокие сапоги. Но что-то в его облике настораживало. Может быть, слишком прямой взгляд, которым он обвёл залу. Может быть, то, как он сел — лицом к двери, спиной к стене, по-военному. Может быть, то, что он ничего не заказал, только кружку воды, и сидел, медленно её потягивая, поглядывая на присутствующих.
Элен заставила себя не смотреть в его сторону. Она сосредоточилась на хлебе, на крошках, рассыпанных по столу, на узоре трещин в деревянной столешнице. Сердце колотилось где-то в горле.
Дверь распахнулась, и вошёл Габриэль. Элен выдохнула — беззвучно, но с облегчением, от которого закружилась голова. Он был в том же сером сюртуке, что и в дороге, с усталым, но спокойным лицом. Заметив её, он чуть улыбнулся уголками губ и направился к столу.
— Всё хорошо, — сказал он тихо, садясь рядом. — Гравёр работает. Будет готово завтра к вечеру.
Он бросил быстрый взгляд на незнакомца в углу, и Элен заметила, как на мгновение напряглись его плечи. Но он ничего не сказал, только подвинул к ней миску с похлёбкой, которую Бенуа принёс для него.
— Ешь. Тебе нужны силы.
Они обедали молча. Незнакомец в углу допил воду, поднялся и вышел, даже не взглянув в их сторону. Элен проводила его взглядом и только тогда смогла проглотить ложку супа.
— Кто это? — спросила она шёпотом.
— Не знаю, — ответил Габриэль. — Но он не из местных. И смотрит слишком внимательно.
Вечер опустился на Монтаржи быстро, как театральный занавес. Они поднялись в свою комнату, и Габриэль запер дверь на засов. Элен зажгла свечу — единственную, которую позволял им скудный бюджет. Комната наполнилась дрожащим, тёплым светом, смягчавшим грубые черты старой мебели и выцветших обоев.
Они сидели на кровати, прижавшись друг к другу. За окном, в темноте, журчала вода в канале, и этот звук был почти успокаивающим.
— О чём ты думаешь? — спросил Габриэль, гладя её волосы.
— О Париже, — призналась она. — О Консьержери. О том, что я могла умереть там, в каменном мешке, и никто бы не узнал. Никто бы не вспомнил.
— Я бы вспомнил, — сказал он.
— Ты бы не узнал. Ты бы подписал приговор и забыл моё имя через день.
Он помолчал.
— Может быть, — согласился он глухо. — Тогда я был другим человеком. Я верил в то, что делаю. Верил, что Республика — это справедливость. Что гильотина — это хирургический нож, отсекающий больную плоть.
— А теперь?
— Теперь я вижу только кровь, — он посмотрел на свои руки, словно видел на них пятна. — И лица. Лица тех, кого я отправил на эшафот. Я помню каждое. Особенно одно — старик, бывший судья. Он не кричал, не плакал. Просто смотрел на меня, и в его глазах было... прощение. Это хуже всего. Я не хотел, чтобы меня прощали. Я хотел, чтобы они были чудовищами. А они были просто людьми.
Элен взяла его руку и поднесла к губам.
— Ты не чудовище, — сказала она. — Ты человек, который ошибался. Как и все мы. Но ты спас меня. Ты рискуешь всем ради меня. Это не поступок чудовища.
Он повернулся к ней. В свете свечи его глаза блестели — не то от влаги, не то от отражённого пламени.
— Я боюсь, — прошептал он. — Не за себя. За тебя. Если нас схватят...
— Не схватят, — перебила она. — Мы будем осторожны. Мы доберёмся до моря. Ты обещал мне дом.
Он улыбнулся — грустно, но искренне.
— Обещал. И построю. Собственными руками. Из камня, дерева и надежды.
Он наклонился и поцеловал её. Поцелуй был долгим, горьковатым от дешёвого вина, которое они пили за ужином, и сладким от близости, которой они так боялись лишиться.
Ночью они лежали без сна, прислушиваясь к звукам старого дома. Где-то скрипели половицы, где-то капала вода, где-то за стеной бормотал во сне сосед. А потом — шаги. Тяжёлые, размеренные, в коридоре за дверью.
Элен замерла. Габриэль сжал её руку — молча, но она поняла: он тоже слышит. Шаги приблизились, остановились прямо у их двери. Тишина. Долгая, звенящая, невыносимая.
Элен задержала дыхание. Она смотрела на дверь, на полоску света под ней — не колеблется ли? Прошла вечность. Шаги раздались снова — на этот раз удаляясь. Ступеньки лестницы скрипнули под чьим-то весом, и всё стихло.
Только тогда Элен выдохнула.
— Кто это был? — прошептала она.
— Не знаю, — так же тихо ответил Габриэль. — Но утром мы уйдём. Сразу, как получим паспорта. Не будем ждать ни минуты.
Они больше не спали в эту ночь. Лежали, прижавшись друг к другу, и смотрели, как за окном медленно светлеет небо над каналами Монтаржи.
Второй день прошёл в душном, липком ожидании. Габриэль ушёл к гравёру сразу после полудня, и Элен осталась одна в комнате. Она не спускалась в общую залу, боясь снова увидеть незнакомца в синем сюртуке. Вместо этого она стояла у окна, считая лодки, проплывавшие по каналу, и молилась — сама не зная кому.
Солнце уже клонилось к закату, когда дверь распахнулась. Габриэль вошёл, и по его лицу она всё поняла раньше, чем он заговорил.
— Готово, — выдохнул он, доставая из-за пазухи два сложенных листа бумаги. — Вот. Паспорта. Пьер и Жанна Дюваль. Ремесленники из Орлеана.
Элен взяла свой паспорт дрожащими руками. Плотная бумага, водяные знаки — фригийский колпак, — чёткий писарский почерк, сургучная печать секции. Она поднесла документ к свету — и не нашла изъяна. Гравёр знал своё дело.
— Завтра на рассвете, — сказал Габриэль. — Уедем, пока город спит.
Она кивнула и прижала паспорт к груди. Маленький клочок бумаги, от которого зависели две жизни.
Они снова сидели у окна, глядя, как сумерки опускаются на каналы, как зажигаются редкие огни в окнах домов, как вода из серебряной становится чёрной, отражая первые звёзды.
— Свобода, — прошептала Элен. — Странное слово. Раньше я думала, что знаю, что оно значит. А теперь... теперь свобода — это просто возможность быть с тобой.
Габриэль обнял её за плечи.
— Завтра мы станем на шаг ближе к ней, — сказал он. — К нашей свободе.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ