Лариса развешивала рубашки и не думала ни о чём конкретном. Просто стирка, просто пятница, просто дождь за окном, который начался ещё утром и не собирался уходить.
Чек выпал сам. Маленький, скомканный, с обрезанным углом. Он лежал на полу между корзиной и батареей, и Лариса сначала прошла мимо, а потом вернулась.
«Малыш и К». Магазин детских товаров на Чкалова. Сумма 4380. Дата вчерашняя.
Она постояла. Подняла. Разгладила пальцем.
У них с Андреем была одна дочь. Вике семнадцать. Никто из их семьи не покупает детское питание и подгузники для малышей. Никто.
— Лар, ты долго там? — крикнул муж из комнаты. — Я чайник поставил.
— Иду.
Голос вышел нормальный. Она сама удивилась, как ровно. Сложила чек пополам, сунула в карман халата и пошла на кухню.
Андрей сидел за столом в той самой клетчатой рубашке, из кармана которой выпал этот клочок бумаги. Он листал телефон, не поднимая головы. На столе стояли две кружки и початая пачка печенья.
— Завтра на объект поеду, — сказал он. — С утра пораньше. Бригадир дёрнул, ещё бетон везут.
— В выходной?
— Да у нас сейчас весь декабрь такой будет. Сама знаешь.
Она знала. Двадцать два года замужем, и каждый декабрь у него горящие объекты. Каждый ноябрь, каждый октябрь, каждое лето. Прораб, что поделаешь.
Лариса налила себе чай. Посмотрела, как он подносит кружку к губам, как задерживается там на секунду, как делает первый глоток. Ничего нового. Тот же человек, который сидел около неё ещё в общежитии политеха, когда они только знакомились, и так же грел руки о кружку, как будто дома было всегда холодно.
— Андрей.
— Мм?
— У тебя в рубашке чек был.
Он поднял глаза. Не сразу, через две секунды.
— Какой чек?
— Магазин детский. На Чкалова.
Пауза. Короткая, но Лариса её услышала. Так в музыке слышно, когда дирижёр чуть-чуть опаздывает с движением.
— А, — сказал он. — Это Лёхе. У него второй родился, я тебе говорил. Попросил заехать после работы, забрать. Жена его не успевала.
— Лёха. Это который?
— Да Кузнецов же. С работы.
Она кивнула. Налила ему ещё чаю, хотя кружка была почти полная.
— Угу.
Вечером Андрей лёг рано. Сказал, что будильник на пять. Лариса осталась на кухне с лампой, которую купила им мать на свадьбу, и с этим чеком, который теперь лежал перед ней разглаженный, как маленький белый платок.
Лёха Кузнецов. Лёха.
Она знала Лёху уже лет пятнадцать. Они с женой как-то приезжали на дачу. У Лёхи была дочь, Кристина, ей сейчас должно быть столько же, сколько Вике. Никаких младенцев. И уж точно ни о каком втором ребёнке Лариса никогда не слышала.
Может, забыла.
Может, не сказали.
Может, у людей просто так бывает.
Она сидела до часу ночи. Думала, что ляжет, и не ложилась.
Утром Андрей уехал в шесть. Тихо собрался, поцеловал её в лоб и закрыл дверь почти беззвучно. Он умел уходить, не разбудив. Эта его особенность раньше казалась ей нежной.
Вика спала до десяти. Лариса заварила кофе, села около окна и достала телефон.
Сначала она нашла Лёху Кузнецова в одноклассниках мужа. Жена Лёхи, Татьяна, последний пост сделала в среду: фотография тыквенного супа и подпись «осень в тарелке». Никаких младенцев. Никаких живых картинок с роддомом, как водится у людей.
Лариса написала Татьяне в личку. Долго думала, как сформулировать, и написала просто:
«Тань, привет. Хотела вас поздравить. Андрюша сказал, у вас пополнение?»
Ответ пришёл через пятнадцать минут.
«Лар, привет. С чем поздравить? У нас Кристинка одна, ты же знаешь. Какое пополнение, мне сорок шесть, я бы померла».
Лариса перечитала три раза. Потом ответила: «А, ой, я перепутала, извини, что-то совсем голова». Поставила смайлик. Положила телефон экраном вниз.
В груди стало тихо. Не больно, не страшно — тихо. Как будто внутри отключили какой-то звук, который она привыкла не замечать.
Она налила себе ещё кофе. Кофе остыл, она этого не заметила.
— Мам, ты чего такая? — спросила Вика, когда вышла на кухню в пижаме. — Заболела?
— Голова болит.
— Таблетку выпей.
— Угу.
Дочь зевнула, открыла холодильник, постояла перед ним. У Вики были его уши — Лариса заметила это, когда дочери было года три, и с тех пор всегда видела. Сейчас эти уши стояли перед холодильником и принадлежали человеку, который ничего не знал.
— Виктория, иди оденься. Зябко.
— Да нормально.
— Иди.
Дочь ушла, не споря. По голосу матери она поняла, что лучше не спорить.
Лариса осталась одна. Достала телефон, открыла историю звонков мужа в общем семейном тарифе. Они так договорились ещё много лет назад — общий тариф, общие детали, ничего не скрывать. Пять номеров повторялись чаще остальных. Один из них был неизвестный.
Код оператора чужой области. Ростов.
В понедельник Лариса отпросилась с работы пораньше. Сказала шефу, что у дочери температура. Шеф кивнул, не вникая.
Она доехала до Чкалова на трамвае. «Малыш и К» оказался небольшим магазином в полуподвале, с витриной, заклеенной мультяшными зайцами. Внутри пахло картоном и пластмассой.
За кассой сидела молоденькая девочка, лет двадцати, с длинной косой через плечо.
— Здравствуйте. Я тут хотела узнать. Мой муж заходил к вам на днях, оставил чек, а я не помню, что он покупал. Подскажете по чеку?
Девочка посмотрела с вежливым непониманием.
— Вообще-то мы такое не оглашаем. Это покупка клиента.
— Я его жена.
— Да я понимаю. Но у нас правила.
Лариса кивнула. Постояла. Сделала вид, что уходит, и обернулась у двери.
— А постоянных клиентов вы помните? Высокий, светловолосый, лет сорока пяти. Куртка серая. Часто заходит.
Девочка смутилась, но всё-таки чуть-чуть наклонила голову.
— Андрей? Это вы про Андрея?
— Да.
— Он часто заходит, да. Раз в две недели где-то. Покупает молочную смесь, иногда подгузники, иногда игрушки. Сын у него болеет, говорил.
Лариса улыбнулась. Сама не помнила, чтобы давала команду улыбнуться, но мышцы лица сделали это за неё.
— Сын. Да, болеет. Как раз пришла спросить, что он в прошлый раз брал, чтобы повторить.
— А, — обрадовалась девочка. — Сейчас. Кодовое слово какое было?
— Светлана.
Это Лариса сказала наугад. У неё на работе была бухгалтер Светлана, имя выскочило само.
— Точно, — кивнула девочка и постучала по клавишам. — Светлана Игоревна, доставка на Текстильщиков, дом семь, квартира сорок два. Всё верно.
— Всё верно, — сказала Лариса.
Она вышла из магазина. Постояла на ступеньках. Шёл мокрый снег, и щёки у неё стали мокрыми, но она не плакала. Это был просто снег.
Текстильщиков, дом семь.
Лариса знала этот район. Когда-то они с Андреем рассматривали там однушку — давно, ещё до того, как переехали в нынешнюю квартиру. Не сложилось. Через двенадцать лет он, видимо, всё-таки купил там что-то.
Или не он. Или ещё кто-то.
Она не поехала туда сразу. Сначала вернулась домой, приготовила ужин, села около Вики и спросила, как у неё дела с английским. Вика что-то отвечала, Лариса кивала, и оба не замечали, что Лариса не съела ни ложки.
Андрей пришёл в десять. Поужинал разогретым, поцеловал её в макушку, сел в кресло смотреть новости. Всё было как обычно. Все жесты на местах.
— Как объект? — спросила Лариса.
— Нормально. Бетон не привезли вовремя. Пришлось ждать.
— А ты в обед где был?
— В столовке. А что?
— Да ничего. Я просто звонила, ты не ответил.
— Не услышал, наверное. У нас там грохот стоит.
Она кивнула. Подумала: вот сейчас, прямо сейчас, я могу спросить. Просто открыть рот и сказать: Текстильщиков семь, квартира сорок два, кто там живёт?
Но она не открыла рот. Что-то внутри сказало: подожди. Подожди ещё немного. Ты пока не всё знаешь.
В ту ночь Лариса лежала рядом с мужем в темноте, слушала его дыхание и думала о том, что человек может спать рядом с тобой двадцать два года, и ты будешь знать наизусть, в какой момент он перевернётся на другой бок. И всё равно не знать о нём ничего важного.
Андрей перевернулся на левый бок. Двадцать два года, четыре часа двенадцать минут — он всегда переворачивался в это время.
Она тихо встала и пошла на кухню. Включила лампу. Села.
На столе стоял его чай, недопитый с вечера. Кружка с отбитой ручкой — её любимая, подарок матери. На дне плавала разбухшая чаинка.
Лариса вылила чай в раковину.
Во вторник она снова отпросилась с работы. Сказала, что Вике хуже. Шеф вздохнул, но отпустил.
Лариса доехала до Текстильщиков на двух автобусах. Дом семь оказался обычной девятиэтажкой, с детской площадкой во дворе и магазином «Продукты» на первом этаже. Обычный двор, обычные подъезды.
Она села на лавочку в стороне от площадки. На коленях у неё лежала сумка, в сумке термос с кофе, в кармане платок и валидол. Она пришла подготовленной. Сама не знала к чему.
Две матери возились с малышами на горке. Одна, в красной куртке, держала за руку девочку в розовом комбинезоне. Вторая, в серой пуховой, стояла спиной и кричала кому-то «Ромка, не лезь туда, я кому сказала».
Ромка появился из-за качелей. Светлоголовый мальчик лет шести, в синем пуховичке, со сбившимся набок шарфом. Он подбежал к матери и потянул её за рукав.
— Мам, я хочу домой.
— Сейчас, ещё пять минут.
Лариса смотрела на мальчика, и что-то в ней медленно начало складываться. Не слова, не мысли, а просто узнавание. Это было лицо. Мелкие черты, форма скул, разрез глаз — всё это она знала. Очень хорошо знала.
Это было лицо Андрея в детстве. Она видела его на фотографиях, которые свекровь хранила в большом альбоме с бордовой обложкой. Маленький Андрюша на пляже. Маленький Андрюша с дедом. Маленький Андрюша на санках.
Мальчик у качелей был тот же.
Женщина в серой пуховой обернулась, и Лариса увидела её лицо. Молодая, лет тридцати с небольшим. Нос остренький, волосы тёмные, забраны под шапку, помада яркая, как у девочек, которые ещё не стали мамами окончательно. Она улыбалась мальчику, и в этой улыбке тоже было что-то знакомое — усталое, домашнее, женское.
— Ромка, идём. Папа скоро придёт, надо ужин разогревать.
Папа.
Лариса сжала сумку коленями. Валидол лежал в кармане. Доставать не стала.
Женщина и мальчик ушли в третий подъезд. Лариса посмотрела на часы. Без четверти шесть. Папа скоро придёт. Андрей выходил с работы в шесть, обычно был дома в семь или в полвосьмого, в зависимости от пробок.
Он пришёл в шесть двадцать.
Лариса увидела его издалека. Знакомая походка, знакомая серая куртка, знакомый портфель в руке. Только лицо было какое-то другое — не такое, как дома. Оживлённое. Лёгкое. Как будто он шёл не в дом, а из дома. Как будто здесь был его настоящий дом, а тот, к которому она привыкла, был какой-то другой работой.
Он зашёл в третий подъезд. Не оглядываясь.
Лариса сидела на лавочке ещё час. Темнело. В окнах третьего подъезда зажёгся свет, на четвёртом этаже она увидела фигуру в окне — женщина задёргивала штору. Силуэт мальчика проскочил мимо.
Она встала, когда совсем замёрзла. Ноги почти не слушались. Дошла до автобусной остановки на негнущихся коленях и села в первый попавшийся.
Дома Вика разогревала пельмени.
— Мам, ты где была?
— У бабушки.
— А чего так долго?
— Голова раскалывалась. Не могла встать.
Дочь посмотрела на неё внимательно, потом подошла и обняла. Просто так. Лариса стояла в этом объятии, держа в руках сумку, и думала: моя девочка. Это моя девочка. У неё есть отец. И где-то в этом городе у её отца есть ещё один ребёнок, который тоже думает, что у него отец. И это правда. И это тоже правда.
— Мам, чё ты дрожишь?
— Замёрзла.
— Иди в душ, я пельмени доделаю.
В ту ночь Лариса не спала вообще. Лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок и считала дни.
Ромке шесть. Может, шесть с половиной. Видимо, всё началось как минимум семь лет назад. Семь лет.
В две тысячи восемнадцатом её мать тяжело болела. Лариса каждый вечер ездила к ней через весь город, оставалась до ночи, возвращалась в полночь. Андрей в тот год часто пропадал на «объектах», она была ему благодарна за то, что он не давит, не обижается, не требует внимания. Дал ей пережить. Какой надёжный.
Какой надёжный.
Она тихо засмеялась в подушку. Получилось похоже на хрип.
Утром Андрей встал в пять, позавтракал, ушёл. Снова поцеловал в лоб. Лариса лежала с закрытыми глазами и чувствовала его губы как чужие.
Она позвонила матери.
— Мам, можно я приеду на выходные?
— Конечно, дочь. Случилось чего?
— Расскажу.
Тамара Ивановна жила в посёлке за городом, в маленьком домике, который купила, когда вышла на пенсию. Лариса приехала в субботу с утра. Мать встретила её у калитки, в тёплой кофте поверх халата, с пуховым платком на плечах. Шестьдесят пять лет, спина прямая, глаза по-прежнему острые.
Они сели за стол, мать налила чай, поставила пирог.
— Рассказывай.
Лариса рассказала всё. Чек, магазин, девочку с косой, дом на Текстильщиков, мальчик, женщина, Андрей, входящий в третий подъезд.
Мать слушала молча. Не перебивала, не охала. Когда Лариса закончила, Тамара взяла её руку и накрыла своей.
— Я знала.
Лариса подняла глаза.
— Что?
— Я не знала, что вторая семья. Этого не знала. Но что что-что-то там есть, я знала уже давно. Лет пять как.
— Откуда?
— По нему. По тому, как он на тебя смотрит, когда тебе плохо. Не как муж. Как сосед.
Лариса закрыла лицо руками. Не заплакала. Просто закрыла, чтобы не видеть.
— Мам, что мне делать?
— А ты сама как думаешь.
— Я не знаю. Я двадцать два года думала, что знаю всё. А вышло ничего.
— Это ты так чувствуешь сейчас. На самом деле ты много чего знаешь.
— Всмысле?
— Всмысле, ты знаешь, что не хочешь жить дальше так. Это уже немало.
Они сидели до вечера. Тамара ничего не советовала. Просто была рядом. Это и было главное лекарство, которое мать когда-либо умела давать дочери.
В воскресенье вечером Лариса вернулась домой. Андрей был на кухне, ел жареную картошку, смотрел футбол на планшете.
— Как мама?
— Нормально.
— Что-то ты осунулась. Не заболела?
— Нет.
Она сняла куртку, повесила на крючок. Села около него. Андрей даже планшет не отложил — играл «Зенит», важный момент.
— Андрей, выключи.
— Сейчас. Подожди две минуты.
— Сейчас.
Что-то в её голосе он услышал. Поднял глаза, посмотрел на неё, потом всё-таки выключил планшет.
— Случилось чего?
— У тебя есть сын. Его зовут Рома. Ему шесть лет. Его мать живёт на Текстильщиков, дом семь, квартира сорок два. Её зовут Светлана. Я не знаю отчества.
Тишина. Очень долгая. Андрей смотрел на неё и не отводил взгляда. Это удивило Ларису больше всего. Она ожидала, что он будет отводить.
— Откуда ты знаешь?
— Я была там.
— Когда?
— Во вторник.
Он кивнул. Один раз. Спокойно, как будто она сказала ему, что испекла пирог.
— Лар.
— Да.
— Я скажу всё, что ты захочешь спросить. Хочешь, прямо сейчас.
— Я хочу. Сейчас.
Он отодвинул тарелку с картошкой, сложил руки на столе. Жест, которым он обычно начинал важный разговор с подчинёнными на стройке. Лариса видела его много раз на корпоративах.
— Мы со Светой познакомились в две тысячи семнадцатом. На даче у Сашки, ты не была, ты тогда у мамы сидела. Это случайно вышло.
— Случайно.
— Лар, я не оправдываюсь. Я просто как было, так и говорю. Год мы были непонятно кто. Потом она забеременела. Я хотел предложить ей разойтись, но не смог. Она тогда работу потеряла, ей квартиру снимать было нечем. Я снял ей. Потом купил.
— Купил.
— Да.
— Из каких денег.
— У меня была шабашка тогда большая, помнишь, я тебе говорил, что халтуру взял на коттедж в области. Я тогда заработал прилично.
— Ты сказал, что мы из тех денег машину купим.
— Я знаю.
Она посмотрела на свои руки на столе. Они почему-то были спокойные. Не дрожали.
— Ты её любишь?
— Я не знаю, понятия любовь, Лар. Я с ней живу как со второй женой. И с тобой как с первой. И мне обе нужны. Я понимаю, что это слышать тебе невозможно. Но ты спросила.
— Понимаю.
— Лар.
— Не называй меня так.
Он замолчал.
— Андрей, ребёнок знает, что у тебя есть жена и дочь?
— Нет.
— А Светлана?
— Знает. Знает с самого начала.
— И согласна так жить.
— Она согласна. Она знала, на что идёт.
Лариса встала. Подошла к окну. За окном горели фонари, под фонарём в снегу копошилась собака.
— Сколько раз в неделю ты у неё.
— Два раза. Иногда три. Всегда говорил, что объект.
— Сколько ты ей даёшь денег.
— Где-то половину зарплаты. Иногда больше.
— А я думала, ты копишь на дачу.
— Я и копил. Просто медленнее.
Она засмеялась. Тихо, в стекло. Стекло запотело от её дыхания.
— Ты меня жалеешь сейчас, Андрей? Когда отвечаешь так подробно?
— Я тебя уважаю.
— Знаешь, что смешно. Если бы ты сейчас врал, мне было бы легче. Я бы могла думать, что ты подлец и трус. А ты не врёшь, и мне теперь даже не на что злиться. Только на себя.
— На себя за что.
— За то, что я двадцать два года не замечала.
— Ты не виновата.
— Я знаю.
Она повернулась к нему.
— Иди к ней сегодня.
— Лар.
— Иди. Сегодня. Прямо сейчас. Возьми вещи и иди. Я не могу спать с тобой в одной комнате. Не сегодня.
Он посидел ещё немного. Потом встал, пошёл в спальню, собрал сумку. Вышел в коридор, обулся.
— Лар, я завтра приеду. Поговорим.
— Нет.
— Что нет?
— Не приедешь. Ты сейчас выходишь, и я хочу, чтобы ты неделю не появлялся. Мне нужно подумать. Если ты придёшь раньше, я не открою.
Он кивнул.
— Хорошо.
Дверь закрылась тихо. Так же, как все эти годы.
Вика пришла из кино около десяти. Сразу всё поняла, как только увидела мать на кухне в темноте.
— Мам.
— Сядь.
Она села. Лариса включила лампу. Дочь смотрела на неё, и Лариса видела, что ребёнок не ребёнок уже, что ей семнадцать, и она готова услышать.
— У папы была другая женщина.
— Была?
— Есть. Уже семь лет. И сын. Ему шесть.
Вика моргнула один раз. Потом ещё раз. Потом тихо положила руки на стол ладонями вниз.
— Мам.
— Да.
— А я знала.
Лариса посмотрела на дочь. Не сразу поняла.
— Что знала.
— Ну я не знала, что у него прям семья. Я не знала, что ребёнок есть. Но что он с кем-то, я знала. Я в позапрошлом году видела. Случайно. В торговом центре. Он шёл с женщиной и ребёнком. Я в стороне была, он меня не заметил. Я тогда подумала, что мне показалось.
— Виктория. И ты молчала.
— Мам, ну я не была уверена. И я думала: если скажу, ты разведёшься. А я не хотела, чтоб ты разводилась. Я думала, я взрослая, я как-нибудь.
Лариса встала, подошла к дочери. Села рядом, обняла. Вика заплакала первой. Лариса гладила её по голове и думала: вот оно. Вот за что я могу плакать. За дочь, которая два года носила это в себе, чтобы меня не расстроить.
Они сидели обнявшись долго. Потом Лариса встала, заварила чай, поставила перед дочерью.
— Мам, ты что будешь делать?
— Подумаю.
— Ты с ним останешься?
— Не знаю, Вика. Сейчас не знаю. Но я тебе обещаю одно. Что бы я ни решила, ты узнаешь первая.
— Я могу его ненавидеть?
— Можешь.
— А ты его ненавидишь?
Лариса задумалась. Долго.
— Знаешь, я бы хотела. Но пока не могу. Я только устала. Так устала, дочь. Я двадцать два года не отдыхала ни одного дня от этого человека. Думала, что мы вместе. А я одна была. Просто не знала.
Вика положила голову ей на плечо.
— Мам.
— Да.
— Я с тобой.
— Я знаю, маленькая. Я знаю.
Прошла неделя.
Лариса жила. Она ходила на работу, варила суп, забирала Вику с курсов, отвозила матери продукты. Снаружи всё было обычно. Внутри что-то медленно перестраивалось, как будто в комнате двигали мебель.
Андрей звонил каждый день. Она не брала трубку. Он писал. Она прочитала сообщение и больше не открывала.
В субботу к ней приехала Тамара. Привезла банку солёных огурцов, как будто это могло помочь. Лариса открыла дверь, увидела мать с банкой и заплакала впервые за всю неделю. Долго, навзрыд, как маленькая. Тамара отвела её на кухню, посадила, налила чаю. Не утешала. Просто была.
— Мам.
— Да.
— Я не хочу разводиться.
Тамара посмотрела на неё внимательно.
— Почему.
— Я не знаю. Я двадцать два года жила с этим человеком. У нас квартира, у нас дочь, у нас общие фотографии. Если я разведусь, всё это станет ненастоящим. А мне страшно, что моя жизнь была ненастоящей.
— Дочь.
— Да.
— Жизнь была настоящей. Просто часть её. Ты сама была настоящая, дочь твоя настоящая, любовь твоя к нему была настоящая. Это всё не отменяется тем, что он был не настоящий. Понимаешь?
Лариса покачала головой.
— Нет, мам. Не понимаю.
— Ничего. Поймёшь.
Они сидели до вечера. Потом мать уехала. Лариса осталась одна в квартире — Вика была у подруги. Она ходила по комнатам, трогала вещи. Шкаф с его рубашками. Полка с его книгами. Кружка с отбитой ручкой, которую он каждое утро брал с одной и той же полки. Тапочки в прихожей.
Все эти предметы были её. И все эти предметы были его. И каждый из них что-то значил, и каждый из них теперь значил уже не то.
Она села на диван и просидела до двух ночи, глядя в одну точку.
В понедельник Лариса позвонила ему сама.
— Андрей.
— Лар. Спасибо, что позвонила.
— Я хочу встретиться. Не дома. В кафе.
— Когда удобно.
— Сегодня в шесть. У парка, на углу.
Она знала это кафе. Они когда-то ходили туда, ещё до Вики, когда жили в съёмной однушке и считали каждую копейку. Большое кофе на двоих и одно пирожное. Он всегда отдавал ей последний кусок.
Он пришёл первым. Сидел у окна, смотрел в стол. Когда она вошла, поднялся. Не стал её обнимать, понял, что не нужно.
Они сели друг против друга. Заказали кофе. Молчали, пока не принесли.
— Андрей, я приняла решение.
— Слушаю.
— Я подаю на расторжение брака.
Он кивнул. Не возражал, не уговаривал. Просто кивнул.
— Хорошо.
— Я не из мести. Не назло. Я не хочу ломать твою вторую жизнь. Я просто не могу больше жить в первой, зная про вторую. Я не выдержу. И врать себе, что выдержу, я тоже не буду.
— Лар, я понимаю.
— Квартира остаётся мне и Вике. Дача тоже. Машину забирай.
— Хорошо.
— Алиментов я с тебя не прошу. Вике семнадцать, скоро восемнадцать. Сама заработаю.
— Я буду ей помогать. Это мой ребёнок.
— Это твоё дело, как ты с ней будешь общаться. Я в это не лезу. Захочет — будет с тобой. Не захочет — не буду заставлять.
Он молчал. Кофе перед ним остывал.
— Лар.
— Да.
— Прости меня.
Она посмотрела на него. Долго. Это был тот же человек, с которым она сидела в общаге над одной чашкой быстрого кофе. Та же родинка на левом виске. Те же морщинки у глаз. Только глаза стали другие — она только сейчас увидела, какие они на самом деле. Не злые. Не плохие. Уставшие.
— Я не знаю, прощу ли. Когда-нибудь. Может быть. Сейчас точно нет.
— Я не прошу сейчас.
— Хорошо.
Она отпила кофе. Холодный.
— Андрей. Можно вопрос.
— Конечно.
— Когда ты женился на мне, ты любил?
Он посмотрел ей в глаза.
— Очень.
— А когда сын родился, ты разлюбил.
— Нет. Я никогда тебя не разлюбил. Я только перестал быть только твоим. Это разные вещи.
— Это удобная философия.
— Это не философия. Это что было.
Она допила кофе. Поднялась.
— Документы я подготовлю на этой неделе. Заберёшь свои вещи в субботу, когда нас не будет дома. Ключи оставишь в почтовом ящике.
— Хорошо.
— Прощай, Андрей.
— Лар.
— Не зови меня так.
Она вышла из кафе. На улице шёл снег. Большие хлопья падали на плечи и не таяли. Лариса дошла до автобусной остановки, села на лавочку, и вот тут, в этот момент, она заплакала. По-настоящему. Без сдерживания, без оглядки на других. Какая-то женщина рядом с ней посмотрела с сочувствием, отвернулась.
Когда автобус подошёл, Лариса встала, вытерла лицо рукавом и зашла в салон. Села к окну. За окном проносился город, который теперь был только её.
Прошло три месяца.
Развели их быстро, без скандалов. Андрей не оспаривал ничего. Подписал всё, что Лариса предложила. Светлана, говорят, была недовольна, но Лариса не общалась со Светланой. Это была не её жизнь.
Вика встретилась с отцом один раз. Исказала матери, что больше пока не хочет. Лариса не настаивала.
Квартира стала непривычно тихой. Не пустой — тихой. Лариса убрала его вещи, разобрала шкафы, вынесла на помойку какие-то старые папки с его документами, которые лежали с двухтысячных. Купила новые шторы. Поменяла плед на диване. Маленькие вещи, которые ничего не значат и значат всё.
В марте она вышла на работу после того, как переболела гриппом. Шеф похвалил её за отчёт. Она пришла домой, разогрела ужин, села на кухне.
На подоконнике стояла кружка с отбитой ручкой. Та самая, мамина.
Лариса подержала её в руках. Подумала: выкинуть.
Потом поставила обратно. Протёрла тряпкой. Налила чай.
Дверь хлопнула. Вика пришла с курсов.
— Мам, ты дома?
— На кухне.
Дочь зашла, села рядом, стащила из вазы яблоко.
— Мам, мне училка сказала, что я могу на бюджет в Москве. Если буду стараться.
— И?
— И я буду.
— Хорошо.
— А ты как?
Лариса задумалась. Посмотрела в окно. Было ещё темно, но небо уже становилось другого цвета — не ночного, а почти-утреннего.
— Я нормально.
— Точно?
— Точно.
Она допила чай. Поставила кружку на стол. На столе остался след — маленький круг от донышка, мокрый, тёплый. Ровно такой, какой остаётся, когда человек живой и пил тёплое.
Лариса посмотрела на этот круг. И вдруг поняла, что больше не больно. Не радостно. Не легко. Просто жизнь, в которой она снова есть.
Вика сидела рядом, грызла яблоко и листала телефон.
— Мам.
— Да.
— А пельмени будем?
— Будем.
Лариса встала, открыла морозилку, достала пакет. Холод обжёг пальцы. Она поставила кастрюлю на огонь. Огонь зажёгся с первого раза, синий, ровный.
За окном начинался ещё один обычный день.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: