Зарядка была не его. Я стояла посреди спальни, держала в руках тонкий белый провод и смотрела на розетку у окна. У Артёма такой никогда не было. У него чёрная, потёртая, с моим пластырем на стыке. Два года назад я замотала её сама, чтобы работала ещё неделю. А эта белая, аккуратная, новая. Женская какая-то. Не могу объяснить почему, но я сразу поняла.
Было утро четверга. С кухни тянуло кофе. За окном кто-то скрёб асфальт железной лопатой.
Я села на край кровати. Провод лежал на ладони, тёплый, будто только что отсоединили.
– Ну вот, – сказала я вслух. – Ну вот.
Больше ничего не пришло в голову.
На самом деле я догадывалась раньше. Месяца два. Просто не позволяла себе знать. Есть такое состояние: видишь и не видишь. Как когда у соседки в подъезде запах гари, а ты проходишь мимо и думаешь – ну, наверное, пригорело что-то.
Лера – моя подруга со школы. С шестого класса. Мы сидели за одной партой, вместе списывали биологию, вместе ревели над «Унесёнными ветром» в десятом, вместе ездили в Анапу после выпускного. У неё была привычка брать мою расчёску, не спрашивая. И духи. И книги. Я всегда отдавала. Мне было не жалко.
Три года назад она развелась. Приходила к нам с Артёмом каждое воскресенье. Я варила борщ, Артём молчал над тарелкой, Лера рассказывала про мужиков из приложения. Мы смеялись. Иногда она оставалась ночевать на диване в зале. Утром пили кофе втроём и снова смеялись.
Я не помню, когда именно начала замечать.
Наверное, в декабре. Артём перестал вытирать стол после ужина – а раньше всегда вытирал, у него была такая привычка, движение ребром ладони по клеёнке. В январе он купил новую рубашку и не показал мне чек. В феврале стал запираться в ванной с телефоном. Маленькие вещи. Если их положить рядом, получится картинка. Если разбросать – ничего.
Я разбрасывала.
Провод всё ещё был у меня в руке. Я смотрела на него и пыталась вспомнить, когда в последний раз Лера приходила к нам. Две недели назад. Вторник. Она оставалась до поздна, мы втроём смотрели какой-то сериал, я уснула на диване. Артём накрыл меня пледом. Утром Леры уже не было.
У Леры белый телефон. С белой зарядкой.
Я встала. Ноги держали плохо, как после гриппа. Пошла на кухню, налила себе кофе. Села за стол. Смотрела, как пар поднимается над чашкой и исчезает у форточки.
Я не плакала. Я считала. Сколько мы с Артёмом прожили – девять лет. Сколько из них он уже не мой – кто знает. Может, год. Может, три. Может, с самого начала я просто не замечала.
На холодильнике висела наша фотография. С Байкала, летом пять лет назад. Он в синей ветровке, я в оранжевой шапке. Мы смеёмся. За нами вода.
Я подумала: надо снять.
Но не сняла.
Вечером он пришёл в девять. Я жарила котлеты. Не потому что хотела, а потому что так всегда. Фарш размораживается утром, к ужину котлеты. Девять лет.
– Привет, – сказал он из прихожей.
– Привет.
Я слышала, как он снимает куртку, как вешает её на крючок. Как расстёгивает ботинки. Обычные звуки. Я столько раз их слышала, что могла бы под них уснуть.
Он зашёл на кухню. Подошёл к плите, встал рядом, посмотрел на сковородку.
– Опять котлеты.
– Опять.
Я не обернулась. Лопатка в руке слегка дрогнула, и я переворачивала котлету дольше, чем нужно.
– Оль, – сказал он.
– Да.
– Нам нужно поговорить.
Я положила лопатку на подставку. Выключила газ. Повернулась.
У него было лицо, как у человека, который долго репетировал речь, а теперь понимает, что все слова забыл. Он стоял в кухне, в своей домашней кофте, и выглядел чужим. Совсем чужим. Будто я впервые его вижу в магазине и думаю – странный какой мужчина, что-то с ним не так.
– Я знаю про Леру, – сказала я.
Он моргнул. Открыл рот. Закрыл.
– Давно знаешь?
– С утра.
– Оль, я...
– Не надо. Собирай вещи.
Он стоял. Смотрел на меня. Я видела, как у него двигается кадык. Как он сжимает и разжимает пальцы.
– Оль, я хотел по-человечески. Объяснить.
– Что объяснить.
– Что так получилось.
Я засмеялась. Негромко, коротко, один раз. Как кашель.
– Так получилось, – повторила я. – С моей подругой. С Леркой. В моей постели.
– Не в твоей.
– Что?
– Не в твоей. Мы... у неё.
Я посмотрела на него. Долго. Потом кивнула.
– Собирай вещи, – сказала снова.
Он собирался два часа. Я сидела в кресле в зале и листала телефон, не видя ни одной картинки. Он ходил по квартире, открывал шкафы, закрывал. Что-то упало в ванной. Он выругался тихо. Потом принёс из спальни два пакета и большую синюю сумку. Встал у двери.
– Оль.
– Иди.
– Я потом заберу остальное.
– Иди.
Он ушёл. Дверь щёлкнула. Я сидела ещё час, не двигаясь. Потом встала, пошла на кухню, сняла с плиты сковородку с остывшими котлетами и выбросила всё в мусорное ведро. Вместе со сковородкой. Потом достала сковородку обратно, помыла и поставила на место. Котлеты оставила.
Села на пол у мусорного ведра и заплакала.
Первый месяц я не помню почти ничего.
Помню, что спала на его стороне кровати. Почему – не знаю. Может, чтобы не видеть пустоту рядом. Помню, что забыла заплатить за свет, и у нас на три дня отключили электричество, я ела холодные пельмени прямо из пачки. Помню, как мама звонила каждый день, а я брала трубку и говорила «всё нормально», и она плакала в трубку, а я не плакала.
На работе я старалась. Я работаю в бухгалтерии на заводе «Прогресс», у нас старое здание с зелёными стенами и запахом столовой на первом этаже. Цифры меня спасали. Цифры не врут. Цифры не уходят к подругам.
Лера написала один раз. Через неделю.
– Оль, я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Я никогда не хотела, чтобы так получилось. Просто мы с Тёмой поняли, что у нас что-то настоящее. Прости.
Я читала это сообщение минут десять. Слово «Тёма». Так его звала только я. Девять лет.
Я не ответила. Заблокировала.
Артём тоже писал. Сначала про вещи. Потом про то, что он переживает. Что ему нелегко. Что он хочет остаться другом. Я молчала. Мне было нечего сказать.
Я похудела на шесть килограммов. Волосы стали сухие, как солома. Под глазами появились полукруги, которые не замазывал тональник. В зеркале стояла чужая женщина, сорок один год, уставшая, с запавшими щеками, и я её не узнавала.
Однажды ночью я села в ванной на пол и подумала: интересно, а если я просто не буду вставать. Совсем. Лягу и не буду.
Эта мысль пришла и ушла. Она была тихая, без драмы. Как гость, который заглянул и сразу понял, что не вовремя.
На следующее утро я позвонила маме.
– Мам, – сказала я. – Я, кажется, не справляюсь.
Она приехала через четыре часа. На электричке из Коломны. С сумкой, в которой был суп в банке, две пачки вафель и старый шерстяной плед.
– Ешь, – сказала она.
Я ела.
– Теперь спи.
Я спала.
Мама прожила у меня неделю. Мыла, стирала, готовила. Не задавала вопросов. Когда я заговорила, она слушала, не перебивая. Смотрела в стол.
– Оль, – сказала она, когда я замолчала. – Ты его любила?
– Да.
– А он тебя?
– Не знаю.
– Не знаешь?
– Мам, если бы любил, не ушёл бы.
Она кивнула. Долго молчала. Потом сказала:
– Может, и любил. По-своему. Просто его «по-своему» тебе не подошло.
Я посмотрела на неё.
– Это ты сейчас о папе?
Она не ответила. Встала, пошла мыть посуду.
Папа ушёл от нас, когда мне было двенадцать. К женщине с работы. Вернулся через полтора года. Мама пустила. Они прожили ещё пятнадцать лет, до его смерти. Я никогда не спрашивала, как она его простила. Сейчас подумала: а простила ли.
Нину Павловну я знала с тех пор, как мы сюда въехали. Соседка с пятого этажа, одинокая, семьдесят два года, глаза ярко-голубые, как у девочки. Работала всю жизнь библиотекарем. Мы здоровались в лифте, иногда она просила меня открыть банку с огурцами.
Через полтора месяца после ухода Артёма она остановила меня у почтовых ящиков.
– Оленька, – сказала она. – У тебя лицо, как зимняя наволочка.
Я засмеялась. Первый раз за долгое время.
– Зайди ко мне на чай.
– Неудобно.
– Удобно. У меня пирог.
Я поднялась к ней. У неё пахло ванилью, старыми книгами и чуть-чуть валокордином. В зале стояло пианино, на нём лежала вязаная салфетка и фотография мужчины в военной форме. Мы сели на кухне. Пирог был с яблоками, горячий, с корицей.
– Муж ушёл? – спросила она просто.
– Да.
– К другой?
– К моей подруге.
Нина Павловна кивнула. Налила мне чай.
– Знаешь, – сказала она, – у меня Володю убили в девяносто четвёртом. В Чечне. Сорок два года ему было. Мы двадцать один год прожили. Я думала, я умру. Вот лягу и умру, и всё.
Она размешивала сахар в своей чашке. Звяк-звяк. Звяк.
– А потом поняла: если лягу, его память со мной уйдёт. Некому будет помнить, как он смеялся. Как картошку жарил неправильно, с луком сначала. Как пел плохо. И встала. Не потому что легче стало. А потому что надо кому-то помнить.
– Но у меня не смерть, – сказала я. – У меня хуже. Он живой и ходит к другой.
– Хуже? – Нина Павловна посмотрела на меня. – Нет, Оленька. Это не хуже. Это проще. Смерть не простишь. А живого можно и забыть. Живой ещё раз покажет, кто он.
Я смотрела в чашку. В чае плавали чаинки.
– Вы думаете, он вернётся?
– Не знаю. Я знаю другое. К тому времени, когда он появится, тебя не должно там быть.
– В смысле?
– Той, которую он знал. Её не должно быть. Стань другой. Не для него. Для себя.
Я думала над этим всю ночь.
С того вечера у меня начал складываться режим. Не сразу. По чуть-чуть.
Сначала я стала ходить пешком до работы. Сорок минут вместо двадцати на маршрутке. Весна ещё не началась, асфальт был в чёрных лужах, ноги мёрзли. Но я шла. Голова проветривалась. Мысли прокручивались и уставали.
Потом я записалась в бассейн. Тридцать рублей разовое посещение, старый бассейн при заводе, с синей плиткой и запахом хлорки. Плавала плохо. Отдувалась после двух бассейнов. Но шла на следующий день и через день.
Стала читать. Не романы, нет. Книги про деньги, про вложения, про то, как устроена экономика. Артём всегда говорил, что я в этом не понимаю. Он сам вёл наш семейный бюджет. Когда он ушёл, я села разбираться и поняла, что у нас на депозите лежит на моё имя триста двадцать тысяч, про которые я не знала. Мамины, от продажи бабушкиной квартиры. Я переложила их под другой процент и почувствовала себя взрослой.
На работе я попросила прибавку. Впервые за шесть лет. Мне подняли оклад на восемь тысяч. Я думала, откажут.
Я перекрасила волосы. Из тёмно-русого в медный. Артём всегда не любил рыжий. Говорил, меня старит. Мне очень шло.
Купила себе духи. Дорогие, за восемь тысяч, с запахом инжира и чего-то сладкого. Никогда в жизни не покупала себе духов дороже двух тысяч. Опрыскалась в магазине и вышла, как будто в другое тело.
Иногда мне казалось, что я строю домик из спичек на ветру. Что вот сейчас дунет – и всё. Иногда казалось – я лучше, чем была когда-либо.
Лера и Артём жили теперь у неё, я это знала от общей знакомой. Я не искала информацию. Она сама пришла.
– Они вроде ссорятся, – сказала Катя по телефону. – Лерка жалуется.
– Кать, – сказала я. – Не надо мне этого.
– Я думала, тебе интересно.
– Неинтересно.
Это была не совсем правда. Интересно было. Но я не позволяла себе. Я помнила слова Нины Павловны. Той, которую он знал, не должно быть.
Он позвонил через девяносто два дня.
Я считала не специально. Просто заметила в тот вечер: три месяца. И тут же телефон зажужжал.
Номер знакомый. Я смотрела на экран, и сердце билось ровно. Это меня поразило больше всего. Никакого сжатия, никакой дрожи. Просто звонок.
– Да.
– Оль.
– Да.
– Это я.
– Я поняла.
Пауза.
– Как ты?
– Нормально.
– Оль, нам надо поговорить.
– О чём?
– Не по телефону. Можно я зайду?
Я молчала долго. Считала про себя до десяти. Потом сказала:
– Заходи. Завтра в семь.
– Сегодня нельзя?
– Нельзя.
Я положила трубку. Пошла в ванную, посмотрела на себя в зеркало. Рыжая женщина с медными волосами и инжирными духами. Сорок один год. Плечи ровные.
Я не была та. Правда, не была.
Вечером я сходила в парикмахерскую, подровняла концы. Не ради него. Ради себя. Утром погладила синее платье, которое купила две недели назад. Не новое, но моё, обтекает по бокам. Ела как обычно. Вечером в шесть начала варить суп. Куриный, с вермишелью. Не для него – для себя, на три дня вперёд.
Он позвонил в дверь в семь ноль две.
Я открыла.
Он стоял на пороге и смотрел на меня. Я помню его глаза в эту секунду. Они расширились и замерли. Будто он ждал одного человека, а увидел другого.
– Оль, – сказал он.
– Заходи.
Он вошёл. Снял куртку, повесил на крючок. Наклонился расстегнуть ботинки. В этом наклоне я увидела, что он постарел. Макушка у него теперь просвечивала сильнее. Плечи чуть сутулее. Рубашка помята.
– У тебя другой запах, – сказал он.
– Духи.
– А, ну да.
Он прошёл на кухню. Сел на своё старое место, у окна. Автоматически. Я налила ему чай. Не спросила, хочет ли. Просто налила. Как девять лет.
– Вкусно пахнет супом, – сказал он.
– Это на завтра.
– А.
Он помешивал ложкой чай. Смотрел в чашку.
– Оль, я... я ошибся.
Я молчала. Стояла у плиты, руки под грудью.
– Я очень ошибся, – сказал он. – Я, наверное, с ума сошёл. Я не знаю, как это получилось. Я каждый день теперь думаю о тебе. О нас. Лера... она не ты. Совсем не ты. Мы сейчас разошлись. Неделю назад.
Я молчала.
– Оль, я знаю, что наломал. Я знаю. Но я хочу попробовать. Вернуть. Я не прошу сразу. Я подожду. Я изменюсь. Я уже изменился. Я столько всего понял.
Он поднял на меня глаза. В них стояли слёзы. Настоящие, не наигранные. Я видела разницу.
– Ты, – сказал он, – ты очень изменилась.
– Да.
– Я тебя такой не знал.
– Ты меня и раньше не знал.
Он моргнул. Слеза скатилась. Он её не вытер.
– Оль, пожалуйста.
Я налила себе чай. Села рядом. Смотрела на него. Не с ненавистью. Не с жалостью. Просто смотрела.
– Тём, – сказала я. – Я подумаю.
У него загорелись глаза. Вот правда – загорелись.
– Правда?
– Я подумаю о том, что ты сказал. Но я не обещаю ничего.
– Я готов ждать.
– Это хорошо.
Он ушёл через полчаса. В коридоре остановился, обернулся. Хотел что-то сказать. Передумал. Вышел.
Я закрыла дверь. Постояла у неё. Потом прошла в спальню.
На тумбочке у окна лежала белая зарядка. Я так и не выбросила её за эти три месяца. Сама не знаю почему. Она лежала там как напоминание.
Я взяла её в руку. Тёплый белый провод. Такой же, как в то утро.
Я отнесла её на кухню и положила в мусорное ведро. Сверху бросила спитый чайный пакетик. Потом вынесла ведро на мусорку, не дожидаясь утра.
Когда вернулась, в квартире пахло супом, инжиром и чистотой.
Я думала неделю. Не для него – для себя. Чтобы быть уверенной.
Во вторник позвонила ему.
– Тём.
– Оль! Я ждал. Я...
– Послушай меня.
Он замолчал.
– Я думала, – сказала я. – Всю неделю думала. И я хочу, чтобы ты услышал правильно.
– Да.
– Я тебя простила.
Пауза. Он втянул воздух.
– Оль, спаси...
– Подожди. Я тебя простила, потому что злиться на тебя мне тяжело, а жить мне надо. Но простить – это не вернуться. Это разные вещи.
– Оль, но ты сказала...
– Я сказала, что подумаю. Я подумала. Мой ответ – нет.
– Оль.
– Я теперь другой человек. Ты правильно заметил. Эта другая женщина не хочет жить с мужчиной, который однажды уже ушёл. Не потому, что боится. Просто ей неинтересно. Ей интересно другое.
Он молчал. Я слышала, как он дышит.
– У тебя кто-то появился?? – спросил он тихо.
Я засмеялась. Негромко, коротко. Как кашель, только тёплый.
– Есть, Тём. Я. У меня есть я. Я себя три месяца собирала по кусочкам. И теперь не отдам.
– Оль...
– Будь счастлив. Правда. Я тебе не желаю плохого.
Я положила трубку.
Подошла к окну. Во дворе играли в мяч двое мальчишек, у подъезда Нина Павловна гладила соседскую кошку. Весна уже началась. На тополе у дома лопались почки, зелёные, клейкие.
Я стояла у окна и дышала. Глубоко, до конца.
В квартире пахло супом и инжиром.
И это был мой запах.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: