РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Бабка Акулина пришла в кузницу на другой день после того, как Устинья бежала с луга.
Вошла без стука, села на лавку, положила клюку поперёк колен. Матвей как раз правил косу — звенел точильным камнем, не глядел на бабку. Богдан возился у горна, раздувал меха.
— Выйди, — приказала бабка младшему.
Богдан поднял голову, оглянулся на брата.
Матвей кивнул — выйди, мол. Богдан вышел, притворил за собой дверь. В кузнице стало душно и тихо. Только огонь потрескивал в горне да ветер стучал ставнем.
— Гляди на меня, — сказала бабка.
Матвей поднял глаза.
Лицо у бабки было строгое, сухое, морщины глубокие, как трещины на пересохшей земле.
Но в глазах — не гнев, не злость, а усталость. И боль.
— Позоришь ты, Матвей, — сказала она.
— Не мужик ты после этого.
— За что позор? — спросил он, хотя сам знал.
— За всё. За Лесю эту. За то, что девками вертишь, как хочешь. Устинья по тебе сохнет, худеет, не ест, не пьёт.
Богдан — брат родной — тоже по ней страдает.
А ты между ними, как червь в яблоке, точаешь всех.
— Я не точаю, — глухо ответил Матвей.
— Я не просил их любить.
— А кто ж просил? — бабка стукнула клюкой об пол.
— Ты своей дуростью, своим упрямством беду накликал.
Леся — баба чужая, хитрая, она тебя на аркане держит.
А ты и рад. От чистого бежишь, а к грязному льнешь.
— Не льну я, — Матвей бросил косу, сел на чурбак, опустил голову.
— Баб, что мне делать?
Скажи.
Я сам не знаю.
Бабка помолчала, потом встала, подошла к нему, положила сухую, костлявую руку на плечо.
— Слушай, внучек.
Я старая, глупая, может, не всё понимаю. Но одно знаю: мужик должен слово держать и выбор делать.
Нельзя и нашим, и вашим.
Выбирай: или Устинья, или Леся.
Или брата Богдана, как брата, уважай и не вставай у него на пути. А так — ни Богу свечка, ни чёрту кочерга.
Матвей поднял голову, в глазах — тоска.
— А если я Устинью выберу?
Богдан меня не простит. Он её любит.
— А ты у него спросил? — бабка усмехнулась.
— Может, Богдан и рад будет, что ты её от беды избавишь.
Она ж не его любит — тебя. А что Богдан?
Перебесится. Молодой ещё.
Другая найдётся.
— А Леся? — Матвей поморщился, будто имя обожгло губы.
— А Леся, — бабка перекрестилась, — Леся пусть своей дорогой идёт.
Ты ей ничего не должен. Согрешили — покайтесь.
А жить с грехом всю жизнь — это не по-людски.
Матвей молчал долго. Слышно было, как за дверью Богдан переминается с ноги на ногу, как ветер гоняет по двору сухие листья.
Потом он встал, выпрямился во весь рост.
— Решил, — сказал. — Женюсь на Устинье. И к чёрту Лесю с её домом и деньгами.
— Вот теперь — мужик, — бабка перекрестила его, поцеловала в лоб. — А Богдану я сама скажу.
Не бойся.
Богдану бабка сказала в тот же вечер
. Позвала на двор, отвела в сторону, за амбар.
Долго шепталась, гладила его по голове. Богдан сначала побелел, потом покраснел, потом заплакал. Но не закричал, не стал спорить. Только спросил:
— А счастлива она будет?
— Должна, — ответила бабка. — Матвей хороший.
Он её не обидит.
— Я знаю, — прошептал Богдан. — Я и сам бы не обидел.
Только она не меня любила. И не полюбит.
— Пройдёт, — сказала бабка. — Всё проходит.
Богдан кивнул, вытер слёзы и пошёл в кузницу собирать вещи. Решил вернуться к бабке — не хотел быть рядом с Матвеем и его счастьем.
***
Устинья узнала о решении Матвея на третий день, когда к ней пришла сваха — бабка Акулина в роли. Переступила порог, поклонилась, выложила на стол каравай и бутылку мутного самогона — по старинному обычаю.
— Сватать пришла, Захаровы, — сказала бабка чинно.
— Есть у нас жених — внук мой, Матвей.
Парень работящий, не пьющий, не гулящий.
Просит руки вашей дочери, Устиньи.
Отец Устиньи — кряжистый, седоусый мужик — крякнул, посмотрел на дочь.
Мать — в переднике, всплеснула руками.
— Поздно, доченька? — спросила.
— В самый раз, — ответила Устинья и заплакала от счастья.
Сватовство прошло быстро, без долгих причитаний
. Устинья не спала всю ночь — перебирала приданое, гладила платья, улыбалась даже во сне. Светилась изнутри таким светом, что соседи замечали: «Гляньте, Захарова дочка как солнышко ходит. Не иначе замуж выходит». И радовались за неё.
*****
А через два дня в кузницу ворвалась Леся.
Дверь распахнулась с такой силой, что сорвалась с петель.
Матвей подскочил, уронил молот. Леся стояла на пороге — растрёпанная, злая, с красными глазами, без платка, в одном затрапезном платье.
Не похожая на прежнюю — нарядную, уверенную.
— Ты! — закричала она, указывая на Матвея пальцем.
— Ты, жених хренов!
Решил на Устинье жениться?!
Матвей попятился, упёрся спиной в наковальню.
— Леся, уйди. Не твоё дело.
— Не моё?! — она подступила ближе, и в голосе её зазвенело такое, отчего Матвею стало холодно.
— Ты со мной в постели валялся, а теперь — не моё?
А это чьё, по-твоему?
Она ударила себя ладонью по животу.
Матвей замер.
— Что? — выдохнул он.
— То, — Леся усмехнулась, но усмешка вышла страшная, кривая. — Я жду ребёнка, Матвей.
Твоего ребёнка. Понял? Теперь ты никуда не денешься.
В кузнице повисла мёртвая тишина. Матвей смотрел на её живот — плоский, незаметный под старым платьем, — и не верил.
Не хотел верить.
— Брешешь, — прошептал он.
— А вот пойдём к бабке Акулине, к бабке-повитухе, пусть посмотрит, — Леся наступала.
— Она определит, брешу я или нет. Я уже и сама знаю: второй месяц пошёл. Твоя работа, Матвей. Помнишь ту ночь? И другую?
Не одна же была.
Матвей закрыл лицо руками. Слова застряли в горле. В голове звенело, стучало, мир рушился.
— Не может быть, — сказал он глухо.
— А вот так, — Леся вдруг смягчилась, подошла, погладила его по плечу.
— Не бойся. Я тебя не брошу.
И ты меня не бросай. Женись на мне, Матвей.
У нас будет дом, хозяйство, ребёнок. Устинья твоя молодая, она ещё найдёт себе парня.
А мы — семья
. Слышишь?
Матвей отнял руки от лица. Глаза его были мутные, как у пьяного.
— Выйди, — сказал он тихо.
— Матвей...
— Выйди вон, сказал! — закричал он, схватил молот и с силой ударил по наковальне.
Звон прокатился по кузнице, отразился от стен.
Леся вздрогнула, но не испугалась. Только усмехнулась, поправила волосы.
— Подумай, — сказала она на прощанье. — Время есть. Но не много. Я в сельсовет заявлю, если что
. И детю — отец нужен.
Она вышла, аккуратно притворив дверь за собой.
Матвей остался один.
Сел на пол, уронил молот рядом. Стукнул кулаком об пол раз, другой, третий. В груди клокотала злоба — на себя, на Лесю, на всю свою никчёмную жизнь.
— За что? — прошептал он. — За что мне это, господи?
Господь молчал. Только ветер выл в трубе, да далеко на деревне лаяли собаки. Осень кончалась. Зима начиналась.
*****
Новость упала на Матвея, как мешок с песком.
Он ходил по деревне сам не свой — глаза пустые, лицо серое, рубаха висела мешком на широких плечах. Работа в кузнице не спорилась, молот выскальзывал из рук, железо не гнулось.
Анисим смотрел на него, вздыхал, но ни о чём не спрашивал — и так всё было ясно.
Свадьбу с Устиньей отменили. Тихо, без лишнего шума. Матвей сам пришёл к Захаровым, снял шапку, поклонился в ноги.
— Простите, — сказал. — Не могу я жениться.
Так вышло.
Устинья не вышла к нему. Стояла за печкой, зажимала рот рукой, чтобы не закричать. Отец её, седоусый Захар, долго молчал, потом сплюнул в угол.
— Значит, так, — сказал. — Слабое у тебя слово, парень. Иди с миром. И чтобы ноги твоей у нас не было.
Матвей вышел, и след его простыл.
А по деревне уже полетели слухи: Леся беременна от Матвея, двойней. Бабка Акулина, которая ещё вчера ругала старшего внука за связь с вдовой, вдруг переменила гнев на милость.
— Что ж поделать, — говорила она соседкам, перебирая фасоль на крыльце.
— Ребёнок — не игрушка. Двое, говорят, будет. Значит, судьба. Матвей должен по-мужски ответ держать.
Не швыряться же детьми.
И она сама, не спросясь у внука, пошла к Лёсе мириться.
***
В доме вдовы бабка Акулина пробыла почти до вечера.
О чём они говорили — не знал никто, но когда бабка вышла, лицо у её было задумчивое, но не злое. А через пару месяцев, когда Леся впервые появилась на людях с заметно округлившимся животом, все зашевелились, зашептались.
Она не скрывала его.
Наоборот — носила платье в обтяжку, ходила медленно, важно положив руки на живот.
И улыбалась. Улыбалась так, будто выиграла в лотерею.
— Двойня, — говорила она встречным. — Два пацана. Врачиха в районе сказала.
Матвей наш — молодец постарался.
Мужики отводили глаза, бабы вздыхали — кто с завистью, кто с осуждением. Но Лёсе было всё равно.
Она своё взяла.
****
Зима в тот год выдалась снежная, морозная. Река замёрзла ещё до ноября, избы занесло по самые окна. Матвей почти не выходил из кузницы — работал от темна до темна, спал там же, на топчане, и старался не думать.
О Лёсе, о детях, о жизни.
Но думалось.
Иногда по ночам он просыпался от того, что сердце колотилось, как птица в клетке. Ему снились мальчики — два одинаковых, с его чёрными, с непослушными кудрями. Они тянули к нему руки и плакали. Матвей просыпался в холодном поту и долго не мог заснуть.
Богдан теперь жил у бабки. Но каждое воскресенье приходил к брату в кузницу — приносил хлеб, картошку, новости.
— Леся совсем большая стала, — сказал он однажды. — Еле ходит. Рожать скоро.
Матвей молча подкинул угля в горн.
— Бабка к ней каждый день бегает, — продолжал Богдан. — Печёт пироги, кашу варит. Говорит, что ты должен с ней жить. Что негоже тебе в кузнице зимовать, когда жена скоро родит.
— Не жена она мне, — глухо ответил Матвей.
— А кто? — спросил Богдан, и в голосе его не было осуждения — только жалость.
Матвей не ответил.
****
Роды случились в в самые тёплые весенние дни.
Леся разродилась в своей избе, на печи, с помощью бабки Акулины и повитухи из соседней деревни. Матвею сообщили только утром. Прибежал запыхавшийся мальчишка с вестью:
— Матвей! У тебя двое! Оба пацаны! Тётя Леся просит прийти.
Матвей сидел на чурбаке, опустив руки. Анисим толкнул его в плечо.
— Иди, — сказал. — Чего сидишь? Дети ж.
— Не мои они, — прошептал Матвей.
— А чьи же? — Анисим усмехнулся. — Мои, что ли? Иди, говорю. Разберёшься.
Матвей встал, натянул пиджак вышел на улицу.
. Звёзды стояли яркие, редкие, словно кто-то рассыпал по небу ледяные иглы.
Он шёл медленно, будто на казнь. Сердце колотилось где-то у горла, ладони потели .
В доме Лёси пахло теплом, пирогами и чем-то кисленьким — детским, новорождённым. В горенке было натоплено, горела лампа под зелёным абажуром. Бабка Акулина суетилась у печи, грела пелёнки. Увидела Матвея — всплеснула руками.
— Вовремя! Иди, погляди на сыновей. Хороши, как купил.
Леся лежала на кровати, бледная, с тёмными кругами под глазами, но счастливая. В руках она держала свёртки — два одинаковых, запелёнатых в ситцевые тряпицы. Когда Матвей вошёл, она подняла голову, улыбнулась.
— Иди сюда, — позвала тихо. — Посмотри, кого ты мне подарил.
Матвей подошёл, неверными шагами.
Заглянул в один свёрток — крошечное красное лицо, сморщенное, сжатые кулачки, светлый пушок на голове.
В другой — то же самое. Два одинаковых мальчика. Два крошечных человека, которые дышали, двигались, жили.
Его? Чужие? Он не знал. Но что-то дрогнуло в груди — тёплое, отчаянное, незнакомое.
— Это Иван, — Леся ткнула пальцем в одного
. — А это Степан. Ваня и Степа. Хорошие имена.
Красивые.
Матвей протянул руку, осторожно, кончиками пальцев коснулся щеки Ванюшки
. Кожа была нежная, горячая. Младенец повернул головку, почмокал губами.
И Матвея словно током ударило.
— Наши, — сказала Леся, глядя ему в глаза. — Наши, Матвей.
Никуда не денешься.
Отцом ты стал теперь.
Он хотел возразить — сказать, что не знает, не верит, не уверен.
Но слова застряли в горле. Потому что в этот миг, глядя на две маленькие головки, на беспомощные кулачки, на эту чужую и вместе с тем родную жизнь, он понял: правда.
Его.
Не важно, как и когда, но — его.
Он сел на край кровати, не снимая полушубка. Леся пододвинула к нему одного из мальчиков — Стёпку.
— Подержи.
Не бойся, не сломается.
Матвей взял ребёнка — неловко, боязно, как хрупкую вещь.
Мальчик заёрзал, открыл глаза — мутные, ещё невидящие, но уже чьи-то, человеческие.
И заплакал тоненько, требовательно.
— Голодный, — засмеялась Леся. — Давай сюда.
Она забрала сына, приложила к груди.
Второй тоже закряхтел, забеспокоился.
Леся взяла его, кормила обоих, ловко пристроив на подушках. И было в этом что-то древнее, материнское, от чего у Матвея перехватило дыхание.
— Оставайся, — сказала Леся. — Живи с нами.
Ребятишкам отец нужен.
— Я подумаю, — ответил Матвей, хотя уже знал ответ.
****
Он вернулся в кузницу под утро. Матвей лёг на топчан, долго ворочался.
Перед глазами стояли эти две крошечные головки, эти беспомощные кулачки. «Мои, — думал он. — Или не мои?» Но чем больше думал, тем больше понимал: уже всё равно. Они здесь. Они дышат.
И ему, Матвею, предстоит отвечать за них.
Бабка сказала потом, когда пришла в кузницу:
— Ты мужик, Матвей. Дети без отца не должны расти.
Леся баба хозяйственная, дом у неё полная чаша.
Да, старше она тебя, да, с характером. Но ведь приняла тебя такого — и не жалуется. Живи с ней. Вместе легче.
Матвей слушал молча, смотрел в пол
. Потом поднял голову.
— А Устинья? — спросил.
— Устинья своё переживёт, — бабка вздохнула. — Молодая, красивая, не засидится в девках.
А твои дети без тебя не должны.
Матвей встал, подошёл к окну. На улице белым-бело, сугробы по колено, дым из труб стелется низко. Зима. Время затишья и раздумий.
— Ладно, — сказал он наконец. — Пойду к ним.
Бабка перекрестилась.
— Слава богу, — прошептала. — Слава богу, что вразумил.
В тот же вечер Матвей собрал свой нехитрый скарб — смену белья, кружку, ложку, старый охотничий нож — и перешёл жить к Лесе. Анисим помог донести вещи, на пороге пожал руку.
— Бывай, — сказал. — Если что — кузница открыта.
— Спасибо за всё, — ответил Матвей.
И шагнул в чужой дом, который отныне должен был стать его домом.
Леся встретила его на пороге, с ребёнком на руках.
Второй спал в люльке рядом. На плите грелись щи, в горнице топилась печь. Пахло уютом, теплом, домом.
— Проходи, — сказала Леся просто. — Место твоё у печи.
Спать будем раздельно пока, дети не дают.
А потом — видно будет.
Матвей скинул полушубок, прошёл в горницу, сел на лавку. Жизнь его переломилась — резко, бесповоротно.
От прежней, вольной, пастушьей, с ночными кострами и разговорами у реки, не осталось и следа.
За окном завывала метель, засыпала дороги, сравнивала прошлое с будущим. А в избе тихонько посапывали двое — Ванечка и Стёпочка, два сына Матвея, о которых он не просил и которых не ждал.
Но которые стали его судьбой.
«Ничего, — думал он, глядя на спящих детей. — Вырастим. А там — видно будет».
И впервые за долгое время душа его успокоилась. Не примирилась, не забыла, а просто устала биться. Приняла новую жизнь, как принимают неизбежную зиму после осени.
Эпилог
Пять лет пролетело, как один долгий вздох.
Деревня не изменилась — те же избы, та же река, тот же лес за околицей.
Только время оставило свои метки: на крышах — свежий тёс, на заборах — новая краска, да на погосте прибавилось крестов.
Бабка Акулина умерла на третью зиму после того, как Матвей перешёл жить к Лесе.
Умерла тихо, во сне, — легла на печку вечером, а утром Богдан нашёл её холодную. Хоронили всей деревней, плакали. Матвей вытесал из дуба крест своими руками и поставил на могилу. С тех пор каждое воскресенье ходил туда с сыновьями.
Ванечка и Стёпочка выросли крепкими, светловолосыми мальчишками, похожими на мать, но с отцовскими бровями вразлёт.
Им уже шёл шестой год, они бегали по деревне босиком, ловили рыбу на удочку, дрались с соседскими мальчишками и до ужаса боялись отцовского ремня.
Матвей их не бил, но мог рявкнуть так, что оба замирали столбами.
— Отцовская кровь, — смеялась Леся, глядя, как Матвей выстраивает сыновей в ряд и командует: «Умываться!» — Те же чёрные глаза, хоть волосы светлые.
Вся порода на лицо.
Леся за пять лет расцвела
. В доме появилось больше скотины, Матвей прикупил лошадь, поправил крышу, сложил новую печь. Он работал теперь не только в кузнице Анисима — открыл свою, рядом с Лесиным домом.
Анисим не обиделся: работы хватало на всех.
— Ты, главное, — сказал он тогда, — ребят не бросай.
А мы с Яной сами.
Яна ещё раньше родила дочь, назвали Верой. Анисим светился от гордости. Встречался с Матвеем редко, но если встречались — молчали, выпивали по чарке и расходились. Боль прошла, но шрам остался.
*****
Богдан уехал из деревни через год после бабкиной смерти. Устроился на стройку в райцентре, выучился на штукатура, женился на тихой городской девушке — некрасивой, но доброй, с руками, которые умели всё.
Устинью он больше не вспоминал. Или делал вид, что не вспоминает.
Устинья Захарова вышла замуж за приезжего агронома.
Жили они недружно, часто ссорились, детей бог не дал
. Устинья загрубела, подурнела, ходила в чёрном платке, редко смеялась. Встретив Матвея на улице, отводила глаза и ускоряла шаг.
Он не окликал — знал, что ей будет больно.
*****
В последнее воскресенье сентября Матвей, как обычно, повёл сыновей на реку — уже не ловить рыбу, а просто смотреть на воду.
Ванечка и Стёпочка бежали впереди, кидали камешки в затихшую воду. Осень стояла золотая, тёплая, щедрая — последние деньки перед октябрьскими дождями.
Матвей сел на старый камень, тот самый, где когда-то сидел с Богданом, с Анисимом, с Устиньей. Курил, глядел на реку. Вода текла неспешно, отражала низкое солнце. Где-то на том берегу мужики убирали картошку, где-то лаяла собака, где-то кричали дети.
— Батя! — крикнул Стёпочка. — А можно мы домой? Мамка пирогов напекла, с рыбой!
— Идите, — усмехнулся Матвей. — Я догоню.
Мальчишки умчались, только пятки засверкали.
Матвей остался один. Ветерок шевелил его поредевшие кудри — чёрные, но уже с первой сединой. Ему не было и двадцати пяти, а казалось повзрослел.
Глаза запали, на лбу пролегли морщины.
«Вот так, — подумал он. — Мечтал о свободе, о любви, о Яне.
А получил Лесю, дом, двоих сыновей. Счастлив ли? Не знаю. Но живу».
Он оглянулся на деревню, откуда доносился дымок из труб. Дым стелился низко, по земле — к перемене погоды. Матвей встал, отряхнул штаны, поправил шапку.
— Ну что, жизнь? — спросил он у реки. — Довольна?
Вышла по-твоему.
Река не ответила. Только плеснула рыба где-то у берега, да ветер принёс запах увядающих цветов.
Матвей пошёл домой. Мимо кузницы, где Анисим уже заканчивал работу, мимо дома Захаровых, где Устинья ставила на подоконник герань, мимо погоста, где лежала бабка Акулина, а рядом — пустое место для него самого.
Дома ждал горячий ужин, ждала Леся — постаревшая, но всё ещё красивая, ждали сыновья, спорящие из-за игрушек. Обычная жизнь, каких тысячи. Без любви, без романтики, но с теплом и привычкой.
— Вот и всё, — сказал сам себе Матвей, переступая порог. — Ничего не поделаешь.
И закрыл дверь за собой.
А за окном уже смеркалось. Река текла во тьму, унося с собой листья, надежды и молодость.
. Конец .