Начну сначала. Иначе непонятно.
Выросла в Заречном. Это не город и не деревня, а что-то посередине. Пятиэтажки из серого кирпича, тополя вдоль дороги, магазин «Продукты» с железными воротами. Отец работал на заводе до тех пор, пока завод не закрылся. Потом перестал работать и начал пить. Не сразу, не резко, а постепенно, как вода просачивается сквозь трещину в потолке. Сначала по пятницам, потом по четвергам, потом уже непонятно когда.
Мама держалась. Убирала в школе, потом нашла работу в пекарне. Вставала в пять утра, возвращалась в час дня, пахла хлебом и усталостью. Я любила этот запах и ненавидела его одновременно. Потому что он означал: мы бедные. Мы из тех, кто встаёт в пять.
В классе у меня была подруга Маринка. Её папа торговал запчастями. У них дома был ковёр в гостиной, микроволновка и видеомагнитофон. Когда приходила к ней в гости, садилась на диван и думала: вот как люди живут. Не в смысле богатства, просто нормально. Без запаха перегара в коридоре, без маминых глаз, которые с порога пересчитывают деньги в уме.
Я дала себе слово: буду жить по-другому.
Это слово стоило мне дорого. Но я узнала об этом позже.
Лёша появился в моей жизни в девятом классе
Жил в соседнем дворе, играл на гитаре плохо, но с удовольствием. И смотрел на меня так, будто я была чем-то очень важным. Не красивой, не интересной: именно важной. Я не умела тогда объяснить разницу. Теперь умею.
Мы встречались четыре года. Школа, мой переезд в город: поступила на экономический, снимала угол у тётки на окраине. А потом его армия и возвращение. Виделись редко, созванивались часто. Он присылал письма: настоящие, бумажные, с маркой. Я хранила их в коробке из-под обуви.
Лёша не был амбициозным. Он был добрым. Устроился на склад, потом учеником электриком.
На карте было пятьдесят тысяч рублей.
Я стояла у банкомата на углу Садовой и Восьмого марта. Мокрый снег, ноябрь, фонарь мигает и смотрела на эти цифры. Пятьдесят тысяч. Моя зарплата за месяц минус коммуналка и продукты.
Три года.
Считала в уме. Три года умножить на двенадцать месяцев. Тридцать шесть месяцев. Тридцать шесть раз я получала деньги, отдавала на «общее», экономила на себе, ждала. Тридцать шесть раз говорила себе: «Ещё чуть-чуть, и будет квартира».
Пятьдесят тысяч.
Сзади кто-то кашлянул: очередь. Убрала карточку, отошла в сторону, встала под козырёк магазина. Снег падал медленно и тяжело. У меня были дырки в сапогах: левый каблук отошёл ещё в сентябре, я залила его суперклеем и забыла. Не до сапог было. Копили же.
Три года.
Куда делись три года?
Леша зарабатывал немного. Говорил: «Прорвёмся, Кать. Главное вместе».
Вместе.
Я любила его. Или думала, что люблю. Или что одно и то же: не умела представить, что буду жить без него.
Обещание себе в детстве, жило во мне как заноза
Смотрела на Лёшу и думала: он хороший. Он меня любит. Но мы будем жить как мои родители. Он будет работать на складе, я в офисе, снимать квартиру, считать копейки. Дети пойдут в обычную школу, будут носить одни и те же куртки два года подряд. Жизнь будет честная, тихая и очень маленькая.
Я не хотела маленькой жизни. Такой же как у моих родителей. Это мой грех, и я в нём признаюсь.
Слава вошёл в мою жизнь в феврале, когда работала менеджером в небольшой компании по продаже офисной мебели. Он приехал на встречу: был представителем поставщика, приезжал из Москвы. Костюм, часы, запах дорогого одеколона. Уверенный. Говорил медленно, не торопясь, как человек, которому не нужно ничего доказывать.
После переговоров задержался. Спросил, где тут можно нормально поесть. Я сказала: через дорогу кафе «Уют», там неплохой бизнес-ланч. Он засмеялся: «Бизнес-ланч? Я приглашаю вас в нормальный ресторан. Если не против».
Я была против. Но пошла.
В ресторане он заказал вино, которое стоило, кажется, как моя недельная зарплата. Спросил про меня, слушал внимательно, не перебивал. Когда я упомянула Лёшу, вскользь, как факт биографии, Слава чуть прищурил глаза и спросил: «И вы довольны?»
Я не нашлась что ответить.
— Катя, вы умная женщина. Вы достойны большего. Не обижайтесь, но я смотрю на вас и думаю: зачем она тратит время?
Это была манипуляция.
Я понимаю это сейчас. Тогда я почувствовала что-то похожее на облегчение: вот, кто-то сказал вслух то, о чём я думала сама.
Он позвонил через три дня. Потом через два. Потом каждый день.
Цветы не один раз, а часто. Приглашения в рестораны. Билеты в театр. Я говорила: не могу, у меня Лёша. Он говорил: я просто хочу, чтобы вы не жалели потом.
Хочу, чтобы не жалела.
Я начала жалеть сразу, только потерянное время.
Лёша позвонил в марте. Голос был странный: тихий, с паузами.
— Кать, мне надо тебе сказать кое-что. Ты не пугайся.
У него нашли что-то с лёгкими. Не сме ртельно: врачи говорили «вполне управляемо», нужно было лечение, полгода, может, год. Он говорил спокойно, почти деловито, только в конце сказал:
— Ты не бросишь меня?
Сидела на кухне у тётки, за окном шёл дождь со снегом, такой же мерзкий, как сейчас. На плите стоял чайник. Я смотрела на чайник и думала: вот оно. Вот где ты, Катя, покажешь, кто ты есть.
— Не брошу, — сказала я.
И почти сразу начала думать о том, как уйти.
Это звучит ужасно. Я знаю. Я и сама себе была ужасна, но не настолько, чтобы остановиться.
Я рационализировала. Вот как это работало в моей голове: Лёша справится. Он сильный. У него есть мать, сестра. Они помогут. Я не врач, чем я ему помогу? Зато если останусь: привяжусь ещё крепче. Потом невозможно будет уйти. А уйти надо, потому что эта жизнь не для меня. Лучше сейчас. Честнее.
Ложь, которую я называла честностью.
Я пришла к нему через неделю. Он открыл дверь: похудел, под глазами синева, но улыбался. Поставил чай, достал печенье «Юбилейное». Мы сидели за столом, и я смотрела на его руки: большие, рабочие, с въевшейся смазкой под ногтями, которую не отмыть и говорила слова, которые заготовила заранее.
— Лёш, я не могу. Прости. Я не тот человек, который нужен тебе сейчас.
Он долго молчал.
— Понял, — сказал. — Слава?
Я не ответила. Это был ответ.
Он не кричал. Не оскорблял. Встал, подошёл к окну, смотрел во двор. Долго. Потом сказал, не оборачиваясь:
— Я надеялся, что ошибаюсь.
Ушла. На лестнице остановилась, прислонилась к холодной стене. В горле стояло что-то твёрдое, как кость. Я сделала три глубоких вдоха, поправила шарф и вышла на улицу.
Слава ждал меня в машине за углом.
Я об этом не думала потом. Долго не думала. Научилась не думать. Это тоже навык: не думать о том, что тебе неудобно.
Свадьба была в августе
Белое платье взяла напрокат, Слава сказал «зачем покупать, один раз наденешь». Ресторан на тридцать человек, торт с мастикой, танец под что-то из девяностых. Его родители смотрели на меня с осторожным одобрением: провинциальная девочка, но ничего, вроде приличная.
Медовый отпуск в Турции. Первый раз в жизни я летела на самолёте. Видела море: настоящее, тёплое, с солью на губах. Слава смеялся над моим восторгом добродушно, почти снисходительно.
— Ты такая непосредственная, — говорил он. — Это мило.
Мило.
Я не думала тогда, что это снисхождение. Думала: он опытнее, видел больше, просто другой. Радовалась, что он выбрал меня: простую девочку из Заречного, которая первый раз видит море.
Первые полгода были почти счастьем.
Он привозил цветы: уже не каждый день, как в период ухаживания, но всё же. Готовил по выходным: умел делать яичницу с беконом и один вид пасты. Мы смотрели кино вечерами, он брал мою ногу на колени и машинально гладил. Это было хорошо. Просто и хорошо.
Я думала: вот оно. Другая жизнь. Я заслужила.
Перелом происходил незаметно. Это самое страшное, когда не замечаешь.
Сначала цветы исчезли. Ну, цветы это мелочь, это же не главное, правда? Потом он перестал готовить по выходным. Потом смотреть кино вместе, «устал, лягу пораньше». Потом разговоры стали короче, а молчание длиннее.
Я говорила себе: он много работает. Он устаёт. У всех так.
Эта фраза была моим наркотиком. Я кормила ею себя, когда становилось совсем неуютно.
Через год после свадьбы он пришёл домой и сказал:
— Катя, надо поговорить.
Испугалась. Подумала, что-то случилось. Болен. Уволили. Что-то серьёзное.
— Нам надо накопить на квартиру. Я думал, думал. Ипотека сейчас это хомут на двадцать лет. Лучше три года поднатужиться и войти с нормальным первоначальным взносом. Процент будет меньше, переплата меньше. Понимаешь?
Я понимала. Обрадовалась. Вот он, план. Вот она, цель.
— Сколько нам нужно?
— Миллиона три, — сказал он. — Это возможно. Три года по пятьдесят в месяц.
— По пятьдесят с каждого?
— Ну. Смотри, у тебя сейчас сколько?
— Шестьдесят. Но с вычетами пятьдесят восемь.
— Ну вот. Пятьдесят в копилку. Восемь на личные траты. У меня похожая ситуация. Будем вести общий бюджет.
Я кивнула. Была счастлива, что у нас есть план.
Общий бюджет выглядел так: я клала деньги на карту. Он брал оттуда на «траты». Траты были туманные: продукты, коммунальные, «всякая мелочь». Я не считала. Мне говорили «не считай, это мелочно», и я не считала.
Его зарплата шла «в накопления». Я не видела счёта: сказал, что открыл вклад под хороший процент, незачем лишний раз трогать. Я верила.
Мне было двадцать шесть лет, я работала менеджером, иногда подрабатывала переводами: немецкий знала прилично со школы. Деньги появлялись и исчезали. На себя я не тратила почти ничего. Зачем, мы же копим. Купила сапоги за восемьсот рублей на рынке, потому что в нормальном магазине показалось дорого.
Мы копим. Это было мантрой. Объяснением всему.
— Почему ты в этой куртке третий год? — спросила как-то коллега Оля.
— Мы копим на квартиру, — сказала я, и по её лицу не поняла: пожалела она меня или позавидовала.
Сейчас понимаю: пожалела.
Дома в последние дни пахло его раздражением. Не злобой: именно раздражением, таким мелким, бытовым. Не так поставила тарелки. Включила свет в коридоре и не выключила. Купила не тот йогурт.
— Сколько можно говорить, — произносил он это тихо, устало, как говорят с ребёнком, который не понимает очевидного.
Я извинялась.
Потом снова извинялась. Потом начала извиняться заранее, на всякий случай. Поймала себя на том, что хожу по квартире осторожно: буквально, на цыпочках, стараясь не скрипеть полом. Как будто боюсь разбудить кого-то, кто спит и может рассердиться.
Он не спал. Он просто был недоволен.
На второй год стало хуже. Слава начал выпивать. Не запоями, не как отец, но стабильно. Каждый вечер бутылка пива, по пятницам что-то покрепче. Возвращался домой поздно, иногда заходил неровно.
— Где был? — спрашивала я.
— С коллегами. Ты что, будешь контролировать?
Нет. Не буду. Я не хотела ссоры. Я вообще старалась не хотеть ничего такого, что могло вызвать конфликт.
С екс становился реже. Сначала раз в неделю, потом раз в две. Он был равнодушным, быстрым, как будто выполнял какую-то задачу в списке дел. Я лежала рядом в темноте и думала: это в порядке вещей, у всех так через несколько лет. Притираются. Быт давит.
Быт давил. На меня.
Я готовила, он ел молча, уткнувшись в телефон. Я убирала, он не замечал. Я приходила с работы, он сидел на диване с пивом, кивал: «Привет». Я садилась рядом, пытался рассказать что-то про день: он слушал вполуха, потом говорил: «Угу, понятно».
Угу. Понятно.
Был декабрь второго года нашего накопительного марафона. Я сидела на кухне и варила гречку, потому что мяса не купила, дорого: и считала. Мы копим уже двадцать четыре месяца. Если откладывать по пятьдесят тысяч в месяц, на двоих это сто тысяч. Двадцать четыре месяца это два миллиона четыреста тысяч.
Я попросила показать счёт.
— Зачем? — он посмотрел на меня поверх телефона.
— Просто хочу знать, сколько уже накопили. Нам ещё год с лишним.
— Катя, ты мне не доверяешь?
Это был ответ. Не цифра, не счёт: вопрос, который превращал мой вопрос в обвинение.
— Доверяю.
— Ну и отлично.
Встал, унёс тарелку в раковину, ушёл в комнату. Я смотрела на гречку и думала: сколько там? Два миллиона четыреста тысяч. Или меньше: у него траты, у него своя логика. Должно быть. Должно.
Подозрения появились не разом: они накапливались, как влага в стенах
Сначала маленькое пятно, потом больше, потом плесень.
В марте третьего года я случайно увидела уведомление на его телефоне.
Телефон лежал экраном вверх на кухонном столе. Я проходила мимо. Не смотрела специально. Просто увидела: «Леночка: ты сегодня будешь?»
Леночка.
Я остановилась. Телефон погас. Я постояла секунду и пошла дальше мыть посуду, как будто ничего не было.
Но что-то было.
Стала думать и тут же останавливала себя. Это может быть коллега. Сестра. Подруга. У него много знакомых, я не всех знаю. Это я накручиваю. Это мнительность. Это страх.
Леночка.
Имя как гвоздик, который забили неглубоко: торчит и торчит.
В апреле он сказал, что едет в командировку: Екатеринбург, три дня. Уехал в пятницу. Вернулся в воскресенье вечером: загорелый. Слегка. Как бывает от одного дня на солнце, не от трёх дней в Екатеринбурге, где в апреле ещё снег.
Я не спросила. Не потому что не хотела знать, а потому что боялась ответа.
В июне ещё одно. Нашла счёт из ресторана в кармане его куртки, случайно, вытащила перед стиркой. Ресторан «Парус», восемь тысяч рублей, дата пятое июня. Пятого июня он сказал, что ужинает с клиентами.
Восемь тысяч. Мы копим на квартиру. Я положила счёт на место. Постирала куртку. Повесила сушиться. Всё.
Я умела не думать. Отточила этот навык до автоматизма. Занесла в голову мысль и сразу за ней: «Стоп». Переключила на что-то другое. На работу, на список покупок, на то, что надо позвонить маме.
Это называется диссоциация. Я узнала слово позже, из статьи в интернете. Тогда я думала, что это просто взрослость. Умение не паниковать по мелочам.
В октябре третьего года мне дали премию. Неожиданно: квартальная, сорок тысяч. Я пришла домой и с порога сказала:
— Слав, мне дали премию! Сорок тысяч.
Он оторвался от телефона. Улыбнулся. Первый раз за долгое время улыбнулся нормально, без усталости.
— Отлично. Закинь на нашу карту.
Я закинула.
Ночью лежала и думала: сколько там уже? Три года подходят к концу. Должно быть около трёх миллионов. Может, чуть меньше: траты, жизнь. Но где-то около. Скоро квартира. Скоро всё это кончится и начнётся нормальная жизнь.
Нормальная жизнь. Я засыпала с этой мыслью.
Банкомат
Ноябрь. Пятьдесят тысяч. Я стояла под козырьком магазина и пыталась понять, что произошло. Три часа назад Слава позвонил и сказал: «Мне понадобятся деньги. Срочно. Большие. Не спрашивай пока». Я сказала: «Сколько?» Он назвал цифру.
Я пошла к банкомату, посмотрела баланс. Пятьдесят тысяч.
Это была вся карта. Та самая, куда я три года откладывала «на квартиру». Та, куда ушла премия. Та, куда уходила вся зарплата каждый месяц.
Пятьдесят тысяч. Я позвонила ему.
— Слав, тут пятьдесят тысяч на карте.
— Ну да, — он не удивился. — Мне нужно больше.
— Откуда больше? Здесь всё, что есть.
— Катя, ты же понимаешь, там не только твои деньги лежали.
— Я понимаю. Но тут пятьдесят. Где остальные?
Пауза.
— Приходи домой. Поговорим.
Я шла домой и считала шаги. Не знаю зачем. Просто надо было куда-то девать голову.
Он сидел на диване. Без пива это было странно само по себе. Прямо, руки на коленях. Лицо чуть напряженнее чем обычно.
Я сняла пальто. Поставила сумку. Села.
— Говори.
— Катя, я должен тебе кое-что объяснить.
— Объясни.
Он объяснял долго. Я слушала и перестала слышать уже на третьей минуте: слова шли мимо, я ловила только отдельные.
Машина. Взял кредит на машину восемь месяцев назад. Инвестировал. Не получилось. Потерял. Долг. Ещё одно имя. Ленa. Они вместе уже год. Почти.
— Ты снял деньги с накопительного счёта, — сказала я. Это был не вопрос.
— Не всё. Там было немного.
— Сколько там было?
Пауза.
— Тысяч семьсот.
Семьсот тысяч.
За три года.
Не три миллиона. Семьсот тысяч. Из которых сейчас нет ничего, потому что ушло на машину. Хорошую машину, я видела её во дворе и думала, это рабочая, корпоративная и на «вклад», который он вложил куда-то и потерял. И остаток, который ещё был съела Лена. Рестораны, поездки, то самое ухоженное лето, когда он приехал из «командировки» чуть загорелым.
— Мои деньги, — сказала я тихо.
— Катя, это были наши деньги.
— Я клала на карту по пятьдесят тысяч в месяц. Три года. Это больше миллиона восьмисот тысяч только от меня. Плюс подработки. Плюс премия в октябре. Итого около двух миллионов. Где они?
Он молчал.
— Где они? — повторила я.
— Я объяснил.
— Ты объяснил, куда делись твои деньги. Где мои?
— Катя, мы жили. Квартира, еда, всё это.
— Я работала. Я зарабатывала. Я жила на восемь тысяч рублей в месяц, потому что мы «копим». Я не покупала себе нормальных сапог два года. Я ела дошираки, потому что мясо дорого. Я копила. А ты?
Он не ответил.
— А ты возил Лену в ресторан за восемь тысяч. Купил машину в кредит. Инвестировал. На мои деньги.
— Наши.
— Нет. Мои. Потому что ты не копил ни дня. Ты тратил. Мои деньги на свою жизнь и свою женщину.
Он встал. Прошёлся по комнате.
— Ты всё равно узнала. Я планировал сказать по-другому.
— Как?
— Когда разберусь с долгами. Потом.
— Потом.
— Катя, не надо так. Мы взрослые люди.
Взрослые люди.
Я посмотрела на него. На часы: хорошие, я заметила их в самом начале, ещё когда он пришёл на встречу. Я не знала, откуда они. Теперь догадывалась.
— Завтра поговорим о расторжении брака.
Это было не решение. Это была констатация факта. Как когда говоришь: завтра поеду за продуктами.
Я закрылась в комнате. Легла поверх одеяла, не раздеваясь. За окном всё ещё шёл снег. Потом было дно.
Это трудно описать: не потому что нечего, а потому что это похоже на вату. Ты в вате, и всё вокруг мягкое и глухое, и движения замедленные, и мысли как будто через слой чего-то тёплого и мёртвого.
Я позвонила маме: не говорила ничего конкретного, только «мы расходимся». Мама помолчала и сказала: «Ну и правильно. Я никогда не понимала, чего ты в нём нашла». Это больно, когда мама права в том, что ты не хочешь слышать.
Коллеги заметили: кто-то спросил, кто-то деликатно промолчал. Оля принесла пирог, поставила на стол и ничего не сказала. Иногда это лучшее, что можно сделать.
Ночами я лежала и считала.
Не деньги: уже всё посчитала, от этого счёта тошнило. Я считала годы. Двадцать семь лет. Три года потеряла. Лёша. Лёша, которого я бросила, когда ему было плохо, потому что я боялась маленькой жизни. А получила что? Пустую карту и дырявые сапоги.
Самое страшное было не в деньгах. Хотя деньги тоже страшно, два миллиона, это была бы квартира, настоящая, а в том, что я сама. Сама всё это построила. Сама поверила. Сама держалась за человека, который давно уже ничего мне не давал, только брал. И называла это любовью.
Это не была любовь. Это был страх. Страх вернуться в Заречное. Страх стать мамой. Страх пахнуть хлебом в пять утра.
Я всю жизнь боялась бедности и выбрала человека, который меня и сделал бедной. Только не внешне, а внутри. Выел изнутри, как жучок дерево.
Лёшу я встретила случайно: через четыре месяца после развода. В феврале, в продуктовом магазине. Я стояла у полки с макаронами: выбирала подешевле, привычка осталась и услышала сзади:
— Катя?
Я обернулась.
Он изменился. Не плохо: просто стал другим. Похудел, но не болезненно, а будто собрался. Куртка хорошая. Взгляд спокойный, без той юношеской размытости, которая была раньше.
— Лёша.
Мы стояли у макаронной полки и смотрели друг на друга секунду, две, три.
— Ты как? — спросил он.
— Нормально. — Это была ложь, и мы оба знали. — Ты?
— Хорошо. Выздоровел. Давно уже. Работаю, свой маленький бизнес, электромонтаж. Ну и семья.
— Семья?
— Да. Жена, дочка. Ей полтора года.
Что-то кольнуло. Не острой болью, тупой. Как удар локтем об угол стола: неожиданно и дольше, чем должно.
— Рад за тебя, — сказал он просто. — Правда.
Мы взяли по пакету, сказали «пока», разошлись в разные стороны.
Дошла до своей машины, дешёвой, подержанной, я взяла её в кредит три месяца назад, первый кредит в жизни, на своё имя и не садилась минут пять. Стояла и смотрела на серый февральский двор.
Жена. Дочка. Полтора года.
Пока я накапливала деньги на чужую квартиру у него выросла семья. Не плакала. Просто стояло что-то в груди, тяжелое и тихое.
Нет, был ещё один разговор. Это важно.
Через неделю после встречи в магазине он написал: нашёл в старых контактах. Просто: «Привет. Как ты на самом деле?»
Смотрела на эти слова долго. Потом написала правду. Всё. Про три года, про деньги, про Лену, про то, как ходила по квартире на цыпочках, про сапоги за восемьсот рублей, про то, как боялась тишины больше, чем его злости. Писала долго, большими кусками, как будто прорвало что-то.
Он отвечал коротко, но точно. «Понял». «Это жестоко». «Ты справишься».
Потом написал:
«Катя, я не злюсь на тебя. Уже давно. Ты тогда сделала, как умела. Мы оба делали, как умели. Я рад, что ты выжила».
Выжила. Странное слово для того, что произошло. И точное.
Сидела на кухне, уже своей кухне, я сняла маленькую однушку, пятнадцать квадратных метров, окно во двор, батарея греет хорошо. Читала и плакала. Не от горя, от чего-то другого. От того, что кто-то видел.
Он не предложил встретиться. Не сказал «может, попробуем снова». Мы оба понимали: будущего нет. У него семья, которую он строил, пока я теряла своё. Это правильно. Это справедливо.
Он просто сказал: выжила. И этого хватило.
Адвокат оказалась женщиной лет сорока пяти, Наталья Сергеевна, строгая, быстрая, с привычкой смотреть поверх очков.
— Общий счёт, — сказала она, листая бумаги. — Он имел доступ?
— Да.
— Вы можете доказать, что деньги ваши?
— Выписки с моего счёта — вот, я переводила каждый месяц. Плюс подработки, плюс премии. Всё задокументировано.
Она кивнула. Посмотрела на меня поверх очков.
— Хорошо, что сохранили выписки. Многие не сохраняют.
— Я бухгалтер по образованию. Привычка.
— Это хорошая привычка.
Мы отсудили часть. Не всё, часть. Слава к тому времени был должен деньги нескольким людям, машина оказалась в залоге по кредиту. Я получила около шестисот тысяч плюс часть имущества. Это было меньше, чем я вложила. Намного меньше. Но это было моё: юридически, официально, бумажно.
Шестьсот тысяч. Я положила их на счёт.
Пошла в магазин и купила сапоги. Нормальные, кожаные, на каблуке, тёмно-синие. Они стоили четыре тысячи восемьсот рублей. Я стояла у кассы и думала: раньше бы не купила. Сказала бы себе: дорого, подожди, нам надо копить.
Теперь не надо никому копить. Надо себе. Сейчас мне двадцать девять.
Я взяла ипотеку сама. Не на трёхкомнатную, на студию, двадцать два квадратных метра, третий этаж, вид на двор с берёзами. Первоначальный взнос: шестьсот тысяч, которые вернул суд. Платёж двадцать три тысячи в месяц. Это вполне можно оплатить.
Ремонт делала сама, ну, почти. Красила стены в белый, сама вешала полки, сама выбирала лампы. Дешево и аккуратно. Потом добавила тёплый плед, и горшок с монстерой, и полку с книгами. Стало похоже на жильё.
Моё жильё.
В этих словах есть что-то такое, что я не могу объяснить. Просто мое. Никто не придёт и не скажет «мы копим» или «зачем ты купила этот йогурт». Никто не возьмёт деньги с карты, пока я сплю. Никто не уедет в «командировку» и не вернётся загорелым из Екатеринбурга в апреле.
Я живу одна. Это иногда одиноко. Не скрою.
Бывают вечера: пятница, за окном темно, в квартире тихо, когда хочется, чтобы рядом кто-то был. Не конкретный человек. Просто кто-то.
Но это одиночество другое. Честное. Я выбрала его сама или, точнее, оно случилось, потому что я перестала держаться за что-то, что давно уже не было настоящим.
Лучше честное одиночество, чем ложное тепло.
Как-то позвонила мама.
— Катя, ты там как?
— Нормально, мам.
— Работаешь?
— Работаю. Меня повысили, кстати. Финансовый аналитик теперь.
— О, хорошо. А личное?
— Нормально.
— Нет никого?
— Нет.
Пауза.
— Ну ничего, — сказала мама. — Главное ты сама на ногах.
Я подумала: она всегда знала это. Что главное самой. Она сама поднималась в пять, сама в пекарне, везде сама. Я думала, что бегу от её жизни, а прихожу к тому же.
Только без запаха хлеба. Зато с синими сапогами и своей ипотекой.
— Мам, ты молодец. Я давно хотела сказать.
Она помолчала.
— Иди ты, — сказала ласково.
Мы обе засмеялись.
Есть вещи, которые я теперь знаю. Знаю, что страх плохой советчик при выборе человека. Если ты выбираешь не его, а то, что он обещает: жди беды.
Я знаю, что «мы копим» без прозрачности, это не план, это контроль. Знаю, что когда человек говорит «ты достойна большего», он часто думает «я достоин тебя». Это разные вещи.
Я знаю, что бросить больного человека, потому что боишься это не честность. Это просто трусость, которую я называла взрослостью.
Лёша вырос без меня. Слава не вырос со мной. Я потратила три года на человека, который меня не видел, и предала человека, который видел всё.
Это моя цена. Я её заплатила сполна.
Сегодня вечером я сидела в своей студии, ела макароны с сыром. Не потому что дёшево, а потому что хотелось и смотрела в окно на берёзы. Фонарь во дворе мигал: надо написать в управляющую компанию, пусть починят.
На карте у меня семьдесят три тысячи рублей. Это только мои деньги. Никто не возьмёт их без спроса.
Семьдесят три тысячи это не много. Но они мои.
Я больше не верю в принцев. Принцы, как оказалось, очень дорого обходятся.
Может быть, я когда-нибудь научусь верить в себя. Не сразу. Не быстро. Но постепенно, как учатся всему настоящему.
Березы во дворе покрылись инеем. Красиво, если смотреть просто так без задней мысли, без плана, без того, что надо что-то сделать прямо сейчас.
Просто и красиво. Впервые за долгое время я думала именно это.