Глава 4(4)
Циклы: "Курсант Империи" и "Адмирал Империи" здесь
— Это я сейчас озвучил. Придумал — давно. Ещё когда такой же как ты эстет попытался меня зарезать, а я его выпустил в него половину обоймы.
— И что случилось дальше?
— Угадай...
Капеллан отложил чётки и неожиданно вступил в разговор:
— Лучшее оружие — это слово. Правильно сказанное слово может остановить армию.
— А неправильное? — спросил Толик.
— Неправильно сказанное может эту армию на тебя натравить. Поэтому важно выбирать слова тщательно.
— Мудро, — согласился Папа. — Но когда армия уже натравлена, штурмовая винтовка.
— Тут не поспоришь, — кивнул старшина.
Примерно на девятом часу я задремал — урывками, поверхностно, просыпаясь от каждого изменения в вибрации. Мне снились какие-то обрывки: коридоры, лица, голоса. Этот самый Волконский смотрел на меня своими выгоревшими глазами и спрашивал что-то, но я не мог разобрать слов.
Проснулся от изменения в работе двигателей. Корабль явно замедлялся.
— Прибываем к месту назначения, — подтвердил мои догадки старший сержант Рычков.
Конвой пришёл через несколько минут.
На мостике Трубецкой стоял у иллюминаторной панорамы, заложив руки за спину. На этот раз без игр в игнорирование — ситуация того не позволяла. Тут же был и Ледогоров, тенью стоявший у стены.
Автономный промышленный комплекс «Эра-7» висел в пустоте, прилепившись к поверхности крупного астероида. Металлические соты модулей, переходы, антенны. Огни освещения — тусклые, мерцающие.
— Судя по перехватам у них там какой-то внутренний конфликт, — произнёс Трубецкой, не оборачиваясь. — Часть мятежников вроде как хочет сдаться. Или происходит борьба за власть. Или то и другое. Черт их поймет этих зэков!
— Связь с ними есть?
Он обернулся, и на его лице мелькнуло раздражение.
— Они пытаются выйти на контакт два часа. Я не отвечал.
— Почему?
— Претит вести переговоры с убийцами и бандитами, перерезавшими охрану.
— Немедленно примите вызов, князь! — возмутился я.
Пауза. Трубецкой смотрел на меня так, словно я сказал нечто невероятно глупое. Потом пожал плечами и кивнул оператору.
Экран ожил.
Человек, смотревший на нас с той стороны, не был похож на главаря мятежников из дешёвых голофильмов. Он был похож на загнанного, израненного, но не сломленного зверя. На волка, который знает, что обречён, и именно поэтому опаснее всего.
Лет сорока пяти. Худой до изнеможения, этим похож на Ледогорова — скулы выступают так резко, словно кожа натянута прямо на кость. Давно не бритый, щетина серебрится сединой. Рваный неровный шрам рассекал лицо от виска до подбородка — старый, побелевший, но всё ещё страшный. След чего-то, что должно было убить, но не убило. Что-то рвануло рядом с его лицом — осколок, плазма, бог знает что — и оставило эту метку навсегда.
Но главное — глаза.
Выгоревшие. Пустые. Глаза человека, который прошёл через что-то такое, после чего обычные люди либо ломаются, либо перестают быть обычными. В них не было страха — вообще. Ни капли. Страх явно умер в нем давно, вместе с чем-то ещё — может быть, с надеждой, может быть, с верой в справедливость. Осталась только холодная, расчётливая решимость. Решимость человека, которому нечего терять.
Я догадывался такие люди — самые опасные. Потому что их невозможно запугать. Невозможно купить. Невозможно обмануть пустыми обещаниями.
Когда он заговорил, голос оказался неожиданно ровным. Властным. Голос командира, привыкшего отдавать приказы и не сомневаться в их исполнении. Голос человека, который знает себе цену — и знает, что эта цена высока.
— Крейсер «Жемчуг». Я — Волконский. У меня восемнадцать заложников. Они пока живы.
Он произнёс «пока» с особым нажимом. Не угроза, а констатация факта. Состояние, которое может измениться в любой момент.
— Хочу говорить с Васильковым. Где он? Я уже видел новости о новом главе корпорации. Хочу посмотреть в глаза владельцу этих комплексов.
Я шагнул вперёд, в поле зрения камеры. Краем глаза заметил движение у входа на мостик — неподвижная фигура в тени, намеренно держащаяся вне поля обзора. Ледогоров. Наблюдает, но не показывается. Оценивает ситуацию и ждёт.
— Я слушаю.
Волконский перевёл на меня взгляд. Несколько секунд он просто смотрел — так смотрят на противника перед боем, оценивая, на что тот способен. Его глаза скользнули по моему лицу, по плечам, по рукам — профессиональная оценка, мгновенная и безжалостная.
— Моложе, чем казался на экране, — произнёс он наконец. Голос его оставался ровным, без насмешки. — Совсем мальчишка.
— Последнее время мне это часто говорят.
— И всё равно прилетел сам? Не послал кого-нибудь?
— А вы ожидали, что я спрячусь?
Волконский не ответил. Продолжал смотреть — пристально и не мигая. В его взгляде было что-то... оценивающее. Он искал что-то в моём лице. Слабость или страх? Или, может быть, что-то другое — что-то, чего сам ещё не определил.
— Слушай мое требование, — произнёс он. — Личная встреча. Прилетай один и без оружия, без какой-либо охраны.
За моей спиной Трубецкой издал сдавленный звук — не то смешок, не то возмущённый вздох.
— Зачем?
— Я не разговариваю с экранами. Только с людьми. — Волконский наклонился ближе к камере, и его изуродованное лицо заполнило весь экран. Шрам вблизи казался ещё страшнее и уродливее. — Хочу понять, можно ли верить слову этого мальчика. Можно ли с ним договориться.
Он помолчал.
— Или нельзя.
В этих двух словах было больше угрозы, чем в любых криках и проклятиях. Спокойная констатация: если договориться нельзя — последствия будут соответствующими.
— Можешь считать это ультиматумом, — продолжил Волконский. — Два часа. После этого заложников начнём возвращать по частям.
Экран мгновенно погас.
Тишина на мостике была абсолютной. Никто не двигался. Никто не дышал.
Я стоял перед погасшим экраном. Мысли неслись со скоростью, которая удивила меня самого. Два часа — этого достаточно, чтобы принять решение. Недостаточно, чтобы найти идеальный выход — но когда выход был идеальным?
Личная встреча. С человеком, который сутки тому назад убил дюжину охранников и держит ещё восемнадцать заложников. С человеком, чьи глаза говорили: мне нечего терять.
Это могло быть ловушкой. Скорее всего, это было именно ловушкой. Волконский хотел заполучить ещё одного заложника — и не просто заложника, а целого главу корпорации. Козырь, который перевесит любые переговоры. Меня можно обменять на что угодно — на свободу, на амнистию, на корабль с полными баками.
Логично. Расчётливо. Именно так поступил бы любой бандос на его месте...
Друзья, на сайте ЛитРес подпишитесь на автора, чтобы не пропустить выхода новых книг серий.
Подпишитесь на мой канал и поставьте лайк, если вам понравилось.