Сначала в дворцовых покоях появились крысы — и никто не удивился. Потом пришли муравьи — и вот тогда испугались по-настоящему. Потому что от крыс знали, чего ждать: шорох за панелью, неспешный хруст половицы, исчезновение хлебных крошек со стола. Муравьи вели себя иначе.
Пять дворцов, одна напасть
К середине XVIII века нашествие муравьёв стало общей проблемой для больших императорских и королевских резиденций. В переписке смотрителей.
Зимнего дворца с Дворцовой канцелярией за 1760-е годы насекомые упоминаются чаще, чем протечки в крыше или трещины в печах. Тёплые пустоты меж стен, обшитых деревом, превратились в идеальный лабиринт.
Галереи и анфилады, по которым ещё вчера скользили шёлковые шлейфы, через месяц кишели мелкими рыжими телами.
И это была не брезгливость, а страх. Муравьи вели себя как безмолвная армия: их не пугали ни крики горничных, ни топот гвардейцев. Они шли по своим невидимым тропам — через всю спальню, через будуар, через Малую столовую, — и никто не знал, откуда они приходят и где их логово.
Тазы под королевской кроватью
Первое, чему научились придворные: спасать спальное место. Кровать королевы или императрицы переставала быть просто ложем — она превращалась в крепость. Каждую из четырёх резных ножек опускали в медный таз, до половины наполненный водой.
Утром и вечером воду проверяли. Если хоть один листок или травинка падали на поверхность — служанка получала выговор: мост для муравьёв был недопустим.
В Зимнем дворце этот метод применялся по меньшей мере дважды в год — весной и в конце лета, когда насекомые шли особенно густо. В Царском Селе тазы стояли под кроватью Екатерины почти всё лето 1769 года.
Горничные шутили, что спальня императрицы больше похожа на лазарет, но смеяться над этим можно было только до тех пор, пока в тазу не обнаруживали утонувшего муравья. Тогда смех прекращался и начиналась тревога: значит, они где-то рядом.
Ловлю себя на мысли: я бы сегодня тоже не уснула, зная, что от пола до моих простыней — только таз воды и удача.
Метод, который держали в секрете
Но тазы были лишь обороной. А настоящее оружие против муравьёв описывал в своих заметках Андрей Болотов — учёный, агроном, человек, которому мы обязаны подробнейшей картиной русского быта XVIII века.
В его наставлениях, среди советов по севообороту и варке варенья, прячется абзац, от которого у современного читателя перехватывает дыхание. Болотов перечисляет пять способов борьбы с муравьями. Четыре из них вполне ожидаемы: уксус, зола, известка. Пятый — тот самый, ради которого всё и затевалось.
Цитирую дословно: «Варят купорос в урине и льют оную в муравьиныя кочки и кучи».
Вот он — рецепт, который держали в секрете и применяли только в крайних случаях. Потому что одно дело — разложить уксусные тряпки. И совсем другое — кипятить купорос в урине посреди королевского дворца.
Как женщина женщине: я несколько раз перечитала эту строку и пыталась представить запах. У меня не вышло. И наверное, к лучшему.
Крысы были честнее
Вот почему муравьёв боялись больше крыс. Крысы действовали предсказуемо. Крыса не прячется в парике. Крыса не заползает в рукав платья, пока ты его застёгиваешь. Крыса не строит гнездо в щели между золочёной рамой портрета императора и стеной — по крайней мере, так тихо, что её нельзя услышать.
Муравьи приходили иначе. Тишина. Потом пятно на мраморном полу — и оно шевелится. Потом ещё одно на подоконнике. Потом горничная открывает ящик с чулками, а он внутри усеян крошечными белыми яйцами. И ты понимаешь: они уже здесь. Они живут в твоём доме.
И вот тогда смотритель дворца отдавал приказ, которого все ждали и боялись одновременно.
Жаровня для королевы
В ноябре 1769 года такую жаровню зажгли в угловой гостиной Большого Царскосельского дворца. Смотритель западного крыла, некто Иоганн Шредер, лично проверил смесь: две горсти виргинского табака, ложка извёстки, две ложки винного осадка.
Но главный компонент уже был готов — купорос, вываренный в урине, заливали прямо в муравьиные ходы перед тем, как разжечь жаровню.
Дым пошёл. Сначала тонкая струйка у плинтуса, потом облачко над дверным наличником, затем из-за рамы. Запах был не табачный. И не уксусный. Это был запах — вязкий, кислый, отдающий жжёным пером и чем-то затхлым, — который через двадцать минут заполнил гостиную так, что дышать в ней стало почти невозможно.
Ещё через час из щелей полезли муравьи. Рыжие, мелкие, с брюшками, поджатыми кверху, рабочие особи. Потом самки — крупнее, медлительнее, они срывались с лепнины и падали на пол. Камер-фрейлины, оставшиеся проследить за процедурой, стояли у окон, замотав носы платками.
Одна из них позже записала в дневнике: «Мы не двигались час, а может, два. Пахло так, что слезились глаза. Когда муравьи перестали сыпаться, мы всё ещё стояли, не в силах отойти от окна».
Придворные цепенели.
P.S. Дочитала — и думаю вот о чём. Крысы оставляли после себя хотя бы тишину. От муравьёв же оставался запах — кислый, табачный, пропитавший шторы, паркет, память. И каждый придворный знал: если завтра снова разожгут жаровню — значит, война продолжается.
КЛАСС