Послы записывали всё, что он убирал. Рокотов писал императрицу без рубцов оспы, без двойного подбородка и без отёкших ног.
Портрет, который висит в каждом учебнике, врёт
Откройте любую книгу по истории России, и вы увидите одно и то же лицо. Спокойная женщина с правильными чертами, величественным взглядом и лёгкой полуулыбкой.
Художник Фёдор Рокотов написал этот портрет в 1763 году, через год после дворцового переворота, когда Екатерине Алексеевне было тридцать четыре. По нему потом чеканили монеты.
Его рассылали по посольствам Европы. Его копировали для губернаторских канцелярий по всей империи.
Проблема в том, что Рокотов писал не женщину. Он писал идею. Императрицу, которую хотели видеть подданные. Овал лица он удлинил.
Нос выпрямил. Двойной подбородок, который к тому времени уже наметился, просто убрал. Рокотов понимал задачу. Он создавал государственный образ. А образ не обязан совпадать с зеркалом.
Реальность описывали те, кто видел Екатерину без подготовки. Их записи сильно расходятся с холстами Зимнего дворца.
Что записал французский посол после первой аудиенции
В 1762 году французский дипломат барон де Бретёй прибыл в Петербург. Он ожидал увидеть ту самую величественную императрицу с портретов, которые уже разослали по дворам Европы.
Перед ним стояла невысокая полная женщина с красным лицом и заметно выдающимся подбородком.
Бретёй записал в депеше, что рост императрицы ниже среднего. Фигура грузная. Лицо широкое с тяжёлой нижней челюстью.
Кожа в рубцах от перенесённой оспы. Глаза голубые, живые, но посажены близко друг к другу. Нос с горбинкой, загнут книзу. Красавицей её назвать нельзя, но энергия в ней чувствуется с первой минуты.
Секретарь саксонского посольства Георг фон Гельбиг оставил похожее описание. Тот самый Гельбиг, который позже придумает выражение «потёмкинские деревни».
По его словам, Екатерина была «приятна в общении, но никак не в облике». Он отдельно отметил выпуклый лоб, массивную челюсть и привычку щуриться, которая придавала взгляду что-то недоверчивое.
Английский посол Джеймс Харрис, лорд Малмсбери, в 1778 году писал в Лондон другое. Он застал Екатерину в сорок девять лет и описал женщину, которая уже заметно располнела, ходит медленно, тяжело опирается на руку фрейлины и старается обходиться без лестниц.
При этом Харрис добавил, что ум её компенсирует всё остальное. Разговор с ней, по его словам, заставляет забыть про внешность через пять минут.
Шведский граф Стединг, побывавший при дворе в 1790-х, когда императрице перевалило за шестьдесят, записал совсем коротко: «Императрица была чрезвычайно полна. Ноги распухшие.
Передвигалась с видимым трудом». На портретах того же периода Екатерина стоит ровно, с прямой спиной, одна рука на скипетре. Разница между текстом и холстом бросается в глаза.
Любопытно, что ни один посол не описал Екатерину как уродливую. Все отмечали живой ум, остроумие и странное обаяние, которое не вязалось с внешностью. Французский принц Шарль-Жозеф де Линь, один из самых язвительных мемуаристов XVIII века, написал после встречи с ней: «Увидев её впервые, я был разочарован. Через четверть часа разговора я был очарован.
Через час я забыл, как она выглядит». Екатерина брала не лицом, а головой. И она это прекрасно знала.
Рокотов, Лампи, Левицкий: три художника, которые рисовали другую женщину
За тридцать четыре года правления Екатерину II писали десятки художников. Фёдор Рокотов, Дмитрий Левицкий, Иоганн Баптист Лампи, Вигилиус Эриксен, Ричард Бромптон.
Каждый получал заказы от двора. Каждый понимал правила.
Рокотов убирал второй подбородок и сужал лицо. Левицкий вытягивал фигуру и добавлял царственную осанку, которой в жизни не было. Лампи, приехавший из Вены в 1791 году, превзошёл всех.
На его портрете шестидесятидвухлетняя Екатерина выглядит лет на сорок пять. Полноту скрывают складки горностаевой мантии.
Подбородок теряется в кружевном жабо. Оспенных рубцов нет и в помине.
Был один художник, который попытался писать честно. Датчанин Вигилиус Эриксен. Его портрет 1762 года показывает женщину с широким лицом, тяжёлым взглядом и массивной нижней челюстью.
Портрет двору не понравился. Копий с него не заказали. Эриксен получил гонорар и на этом крупные заказы от российской короны для него закончились.
Левицкий оказался сообразительнее. Он нашёл ракурс, при котором челюсть Екатерины не так бросалась в глаза, и ставил модель именно так в каждой работе.
Три четверти поворота, лёгкий наклон головы, свет сверху слева. Современные фотографы используют тот же приём, когда нужно визуально сузить лицо.
Левицкий дошёл до этого на два с половиной века раньше.
У Левицкого была ещё одна хитрость. Он никогда не писал руки Екатерины крупно. Руки выдавали возраст и полноту быстрее лица.
Поэтому на его портретах кисти рук либо спрятаны в складках платья, либо затянуты в перчатки, либо держат какой-нибудь символический предмет вроде лаврового венка.
Зритель смотрит на лицо, на корону, на мантию. Руки остаются на периферии внимания.
Оспа, зубы, ноги: что прятали под пудрой и горностаем
Екатерина переболела оспой. По одним источникам, ещё в детстве в Ангальт-Цербсте. По другим, уже в России, при дворе Елизаветы Петровны. Следы остались на всю жизнь.
Придворные привыкли. Иностранные послы, которые приезжали впервые, замечали сразу.
В XVIII веке оспенные рубцы были делом обычным. У Людовика XV лицо было изрыто ещё сильнее, чем у Екатерины. Но Людовик был мужчина, и король Франции от рождения. А Екатерина была немкой, которая свергла собственного мужа и заняла чужой трон.
Ей приходилось постоянно доказывать, что она достойна власти. Безупречный портрет на монете был для неё не тщеславием, а политикой.
С зубами к пятидесяти годам стало плохо. Сахар в XVIII веке употребляли без ограничений, и рот придворных расплачивался за это.
Зубная щётка уже существовала, но чистить зубы при дворе Романовых считалось делом необязательным. Придворный дантист, итальянец по происхождению, сделал Екатерине протезы из слоновой кости.
Протезы сидели неплотно, мешали говорить и иногда выскальзывали во время еды. Императрица старалась не открывать рот широко на публике. На портретах это превратилось в «загадочную полуулыбку». Историки потом сравнивали её с улыбкой Моны Лизы. Красиво звучит, но причина была зубоврачебная.
Для сравнения: Людовик XIV к старости потерял все верхние зубы, и хирург при удалении случайно вырвал кусок нёба. Жевать король мог только на одной стороне, а суп иногда выливался через нос. Придворный врач записал это с медицинской точностью.
Художники Версаля рисовали Людовика с полным набором зубов до последнего года жизни.
Ноги подвели раньше всего. К пятидесяти годам Екатерина передвигалась с трудом. Отёки, варикозное расширение вен, трофические язвы.
Харрис писал, что императрица избегает лестниц. Камер-фурьерский журнал Зимнего дворца фиксирует, что к концу 1780-х её всё чаще носили в кресле по коридорам.
А на портретах она стоит. Прямая спина, твёрдая поза. Левицкий и Лампи прекрасно понимали: сидящая императрица на холсте выглядит грузно. Стоящая, в мантии до полу, выглядит державно.
Зачем Екатерина позволяла себя приукрашивать
Екатерина не была дурой. Она знала, как выглядит. Депеши иностранных послов ей докладывали.
Она читала, что о ней пишут в Париже и Лондоне. Видела разницу между зеркалом и портретом.
Но не возражала. И причина проста.
Она пришла к власти через гвардейский переворот. По крови она была не Романова, а принцесса из Ангальт-Цербста, крошечного немецкого княжества. Законный император Пётр III погиб при неясных обстоятельствах в Ропше.
Сын Павел имел на трон больше прав, чем мать. Легитимность Екатерины держалась на штыках гвардии, удачных реформах и на том образе, который видели подданные.
Когда крестьянин в Саратовской губернии берёт в руки рубль с профилем императрицы, он должен видеть лицо, внушающее уважение. Не оспенные рубцы и не отёкшие щёки.
Для этого и существовали Рокотов и Левицкий. Они делали то, что сегодня делает ретушь на предвыборном плакате. Только вместо фотошопа у них были масло и холст.
Сама Екатерина относилась к внешности без иллюзий. Потёмкину она писала: «Ваша толстая старуха скучает без вас». Вольтеру сообщала, что «годы не красят лицо, зато красят ум».
Она ясно различала себя настоящую и себя на портрете. И первую ценила выше.
Одно лицо для истории, другое для зеркала
Последний прижизненный портрет написал Лампи в 1793 году. На холсте Екатерине от силы пятьдесят. В жизни ей шестьдесят четыре.
Величественная, спокойная, со здоровым цветом лица. Горностай, бриллианты, корона. Всё на месте.
Через три года она умерла. Врач, составлявший протокол, записал: сильное ожирение, отёки ног, следы перенесённого инсульта.
Зубов почти не осталось. Кожа лица бледная, в оспенных рубцах. Волосы, которые на портретах выглядели пышными и ухоженными, оказались редкими и седыми.
Женщина, которую нашли утром 17 ноября 1796 года на полу в уборной Зимнего дворца, не имела ничего общего с парадными портретами, которые висели в тронных залах по всей империи.
Камердинер Захар Зотов, который прослужил при ней тридцать лет, потом рассказывал, что императрица упала во время утреннего туалета.
Её нашли через несколько минут. Перенесли на матрас прямо в уборной, потому что тело было слишком тяжёлым, чтобы нести далеко. Агония продолжалась до вечера. Павел I, который тридцать четыре года ждал этого момента, вошёл в комнату и долго стоял молча.
Портреты Екатерины не были враньём. Они были инструментом. Так работала власть при Бурбонах, Романовых и Габсбургах.
Между живым человеком и его государственным образом всегда стоял художник с кистью. Он решал, какую версию увидит мир. В XVIII веке это делал Рокотов маслом на холсте.
Сегодня это делает фильтр в телефоне. Технология изменилась. Суть осталась.
Почему фаворит Екатерины II Ланской умер в 26 лет. Версии ходят до сих пор
Спальня Екатерины II в зимнем дворце: что в ней стояло и зачем, придворные шептались