Галина стояла у калитки с доской и молотком, когда зазвонил телефон. Номер сестры. Она сбросила, прижала доску к оконной раме и вогнала первый гвоздь — криво, потому что руки после капельницы слушались через раз.
Второй гвоздь пошёл ровнее. Третий она добила одним ударом, зло и точно, и только тогда выдохнула.
Дача выглядела так, будто её закрывают на зиму, хотя стоял конец апреля и соседские участки уже ожили. Кто-то жёг прошлогоднюю ботву, тянуло горьковатым.
Телефон зазвонил снова через полчаса — Галина как раз заколачивала второе окно со стороны веранды. Высветилось «Лариса», и она опять сбросила, а потом выключила звук. Положила телефон экраном вниз на крыльцо и пошла за следующей доской.
Эту дачу отец построил в девяносто втором — сам, из того, что удалось достать. Щитовой домик, шесть соток, до станции двадцать минут пешком. Ничего особенного. После его смерти в две тысячи пятом дачу оформили на Галину, потому что Лариса тогда отмахнулась: «Мне этот огород даром не нужен, я дачный человек только в шашлычном смысле». Мать подписала дарственную на старшую дочь и вопрос закрыли.
Закрыли — как же.
Первое лето после оформления Лариса позвонила в мае. Голос был такой, каким она всегда просила: немного виноватый, немного весёлый, с этим своим фирменным «слу-у-ушай». Слушай, Галь, а можно Даньку к тебе на июнь? Ему шесть, в лагерь рано, а нам с Вадимом на работе завал.
Галина тогда работала бухгалтером в управляющей компании, отпуск брала в июле. Но для Даньки перенесла на июнь, договорилась с начальницей. Данька приехал с чемоданом, в котором не оказалось ни резиновых сапог, ни дождевика, ни тёплой кофты — зато лежали три пачки печенья и записка от Ларисы: «Спасибо, ты лучшая!!!»
Галина тогда купила ему сапоги в хозмаге у станции. И кофту на рынке.
Это был две тысячи шестой. Даньке шесть.
Сейчас Даньке двадцать шесть, и у Ларисы кроме него ещё Полина — семнадцать, и Кирюша — двенадцать. Двадцать лет подряд, каждое лето, кто-то из детей сестры жил на этой даче. Иногда все трое разом.
Галина обошла дом, проверяя окна. Четыре готово, осталось два — с торца, где кухня. Она села на перевёрнутое ведро и вытянула ноги. Суставы ныли, но это было привычное, старое. Другое — новое — сидело глубже: тянущая тяжесть где-то между рёбрами, от которой хотелось не двигаться вообще.
Но двигаться было нужно. Риелтор приедет в субботу.
Дачу она выставила за миллион восемьсот — участок хороший, рядом с рекой, подъезд нормальный. Риелтор сказал: «Можно и за два, но тогда месяца три ждать». Галина ответила: «Миллион восемьсот, и чтобы быстро». Он не стал спрашивать почему. Может, по голосу понял.
Деньги нужны были не на красивую жизнь. Химиотерапия в областном онкоцентре — бесплатная, по квоте, но ездить через весь город на автобусе с пересадкой Галина больше не могла физически. А значит — такси, четыре раза в месяц. И препарат, который врач назвала «желательным, но не входящим в стандарт» — двадцать три тысячи за упаковку, хватает на три недели. И генетический тест, за который она уже заплатила сорок восемь тысяч с кредитки, потому что от результатов зависела дальнейшая тактика лечения.
Пенсия — двадцать шесть тысяч. Ей пятьдесят восемь, вышла в прошлом году по переходному графику. Квартира однокомнатная, своя, хотя бы за это спасибо. Накоплений — сто десять тысяч на вкладе, копила на зубные импланты. С имплантами теперь подождёт. Или не подождёт — как получится.
О диагнозе Галина узнала в феврале. Участковый терапевт отправила на обследование после планового УЗИ, дальше закрутилось быстро. Биопсия, результаты, направление в онкоцентр, первая консультация с химиотерапевтом. Галина записала всё в блокнот — номера кабинетов, фамилии врачей, даты, дозировки. Как привыкла за тридцать лет: если записано, значит под контролем.
Ларисе не сказала. И матери — Нине Васильевне восемьдесят два, давление скачет, нервничать ей ни к чему.
Вообще никому не сказала. Не потому что скрывала. Просто не нашлось такого человека, которому можно позвонить и сказать: «У меня рак». Не потому что людей мало — людей хватало. Просто за двадцать лет Галина привыкла быть тем человеком, которому звонят, когда нужна помощь. Не наоборот.
Лариса перезвонила на следующий день. Галина включила звук — не ответить совсем было нельзя, мать потом начнёт волноваться, Лариса ей нажалуется.
— Галь, ты чего трубку бросаешь? Я тебе пятый раз звоню.
— Была занята.
— Ладно. Слушай, я чего. Мы тут с Вадимом прикинули — Полину с Кирюшей на июнь-июль к тебе, как обычно. Полина ЕГЭ сдаёт, ей после экзаменов отдохнуть надо, а Кирюша — ну ты знаешь, он в городе дуреет без дела.
— Нет.
Пауза. Галина слышала, как Лариса переложила телефон из одной руки в другую — характерный шорох.
— В смысле — нет?
— В этом году не получится. Дети ко мне на дачу не едут.
— Подожди. Это из-за того, что я за забор не доплатила? Я же сказала, в марте отдам, просто стиралка полетела, и…
— Не в заборе дело. Я дачу продаю.
Вторая пауза — длиннее.
— Что значит — продаёшь? С какой стати?
— Мне нужны деньги. Больше объяснять не буду.
— Ты с кем-то это обсуждала? С мамой?
— Дача моя. Мне не нужно ни с кем обсуждать.
— Ну слушай, формально — да, твоя. Но по-человечески — это же папина дача, семейная. Мы все ездили, дети выросли. Ты не можешь вот так… Подожди, дай Вадиму скажу.
— Лариса. Дача продаётся. Если Полине нужен отдых после экзаменов — есть турбазы, есть Краснодарский край, есть палатки. Всё, мне пора.
Она повесила трубку и выдернула зарядку из розетки. Телефон показывал семнадцать процентов. Хватит.
Через два дня приехал Вадим. Без предупреждения.
Галина была дома, разбирала коробку с дачными вещами — банки, закаточная машинка, старые полотенца. Вадим позвонил в дверь.
— Здравствуйте, Галина Петровна, — он всегда обращался на «вы», хотя был всего на семь лет младше. — Можно на минутку?
— Проходи. Разуйся только, я полы мыла.
Вадим разулся, прошёл на кухню, сел на табуретку. Галина осталась стоять — места мало. Кухня пять с половиной метров, вдвоём еле-еле.
— Лариса передала ваш разговор. Я, собственно, вот зачем. Мы с ней планировали — может, не в этом году, в следующем — пристройку к дому сделать. Мансарду. Кирюша растёт, ему отдельный угол нужен, а на первом этаже он с Полиной в одной комнате, уже неудобно.
Галина посмотрела на него. Вадим сидел, чуть наклонившись вперёд, руки на коленях. Хороший мужик, в общем-то. Работящий, детей любит. Просто привык, что дача — это такое место, куда можно привезти детей и всё будет готово. Постели застелены, холодильник полный, баня протоплена. Как гостиница, только бесплатная. И обслуживает её тётя Галя, которой, как известно, одной всё равно делать нечего.
— Вадим, какая пристройка? Я дачу продаю. Уже с риелтором договорилась.
— Может, не надо? Вам деньги нужны — мы поможем. Не сразу, частями. Сколько надо?
— Не надо, чтобы вы помогали. Надо продать дачу. Это разные вещи.
— Ну вы поймите. Дети привыкли. Кирюша только про дачу и говорит — когда поедем, когда поедем. У него там друзья, речка. Лариса говорит, он за прошлое лето четыре кило набрал, вытянулся. Ему на воздухе быть, а не в четырёх стенах.
— На воздух можно только ко мне? Других вариантов нет?
— Снимать — это пятьдесят-шестьдесят тысяч в месяц за нормальную. А у нас ипотека, машину менять пора, Полине репетиторы…
— Вадим. Я двадцать лет кормила, купала, водила к врачу, на электричке возила ваших детей. Покупала одежду, когда Лариса забывала положить. Платила за секцию Даньке — три года, по две тысячи в месяц, потому что Лариса сказала «в следующем месяце переведу» и ни разу не перевела. Я не жалуюсь. Я это делала, потому что хотела. Но сейчас я хочу другое.
Вадим помолчал.
— А что изменилось-то?
— А ничего не должно меняться, чтобы человек имел право сказать «нет»?
Он встал, обулся в прихожей. Уже в дверях обернулся:
— Лариса расстроится.
— Переживёт.
Лариса не просто расстроилась.
Первой позвонила мать. Нина Васильевна говорила тихим, надтреснутым голосом — тем самым, который Галина знала с детства. Таким голосом мать говорила, когда была не сердита, а «разочарована», что всегда было хуже крика.
— Галя, Лариса звонила. Ты дачу продаёшь?
— Да, мам.
— Зачем? Папа строил, ты помнишь, два лета мотался каждые выходные. Память же.
— Мне нужны деньги, мам.
— Какие деньги? Пенсия есть, квартира есть. Чего не хватает? Скажи честно — Лариса тебя обидела?
— Никто не обидел.
— Тогда зачем семью рвать? Детей куда? Кирюше двенадцать, ему двигаться надо, а ты…
— Мам, — Галина прижала телефон плечом, потому что второй рукой открывала упаковку таблеток — надо было выпить до еды. — Я уже всё решила.
— Подумай хотя бы неделю. Не руби с плеча.
— Я думала три месяца.
— Три месяца? И молчала? Галина, ну что это. Мы же семья.
Вот это слово — «семья» — Галина слышала от матери регулярно. Обычно в значении «ты же старшая, ты должна». Старшая — значит уступить. Старшая и одинокая — значит свободное время есть, а раз время есть — грех не помочь сестре с детьми.
Лариса вышла замуж в двадцать три, родила Даньку в двадцать пять. Галина к тому времени уже развелась — коротко и без драм, два года брака, детей не случилось, муж уехал на заработки в Тюмень и не вернулся. Развод оформили заочно. С тех пор Галина жила одна, и вся родня относилась к этому как к данности. Удобной данности.
Через неделю позвонила Данькина жена Настя — поженились в прошлом году, Галина ездила на свадьбу в Тверь, подарила тридцать тысяч в конверте.
— Тёть Галь, Даня просил узнать — вы правда продаёте?
— Правда, Насть.
— А можно нескромный вопрос? Может, нам продадите? Мы с Даней как раз думали про дачу. Родное же место. В рассрочку бы, потихоньку…
— Насть, вы ипотеку платите?
— Ну да.
— И сколько свободных в месяц?
— Тысяч двадцать можно откладывать. Может, двадцать пять.
— Дача стоит миллион восемьсот. По двадцать — это семь с лишним лет, без процентов. А мне деньги нужны сейчас.
— А маткапитал? Хотя нет, там же дом нежилой по документам, не пройдёт. Ладно. Точно не можете подождать? Даня говорит, к осени бригадиром станет, премия будет…
— Настя, милая. Не могу. Но спасибо, что позвонила.
Галина повесила трубку и открыла банковское приложение. На карте четырнадцать тысяч двести, до пенсии девятнадцать дней. Следующая химия через десять — такси шестьсот в одну сторону, ехать час. И препарат, который врач прописала дополнительно — девять тысяч четыреста.
Она достала блокнот и стала считать. Это умела хорошо.
В субботу приехал риелтор — молодой парень, Дмитрий, в чистых кроссовках и с планшетом. Походил по участку, заглянул в щели между досками, покачал головой.
— Дом старенький, фундамент бы подновить. Но участок ровный. До реки далеко?
— Десять минут.
— Плюс. Фотки сделаю, объявление сегодня выложу. За миллион восемьсот уйдёт за месяц-полтора. Может быстрее, если чуть подвинетесь.
— Не подвинусь.
— Ваше право. Документы готовы?
— Я бухгалтер, Дмитрий. С документами у меня проблем не бывает.
Он улыбнулся, пожал ей руку и уехал. Галина осталась у калитки. Доски на окнах были свежие, светлые — выделялись на потемневших стенах, как заплатки.
Вспомнилось, как Кирюшка прошлым летом возился с ящерицей у крыльца. Поймал, посадил в банку, потом выпустил — «Тёть Галь, она же живая, ей в банке грустно». Двенадцать лет, а рассуждает как взрослый.
Она потрогала доску на ближнем окне. Крепко.
Мать перезвонила через три дня. Тон был другой — деловой.
— Я тут с Тамарой Семёновной посоветовалась. Она говорит, если дача по дарственной, другие наследники могут оспорить, если их интересы нарушены.
— Мам, ты мне дарственную подписала двадцать лет назад. Срок исковой давности — три года. Никто ничего не оспорит. Дача в моей собственности, в Росреестре, обременений нет. Я имею полное право продать.
— Ну Тамара Семёновна говорит…
— Тамара Семёновна — бывший завуч, а не юрист. Мам, всё.
— С сестрой поговори нормально. Она плачет.
— Я говорила нормально. Лариса не слышит слово «нет» — это другая проблема.
Нина Васильевна помолчала.
— Жёсткая ты стала, Галя. Раньше такой не была.
— Раньше я была удобная. Это разные вещи, мам.
А потом позвонила Полина.
И вот к этому Галина готова не была.
Полина — семнадцать лет, худенькая, в очках, олимпиады по биологии, мечтает на медицинский. Из всех Ларисиных детей — самая тихая и самая близкая к Галине. Летом на даче они вместе варили варенье из крыжовника, и Полина рассказывала про клеточное деление с таким восторгом, с каким другие дети рассказывают про сериалы.
— Тёть Галь, привет. Можешь говорить?
— Могу, Полин.
— Мама сказала, ты дачу продаёшь и не хочешь с нами общаться. Правда?
— Дачу продаю — правда. Что не хочу общаться — нет. Я с тобой вот прямо сейчас разговариваю.
— А почему продаёшь?
— Мне нужны деньги. Есть обстоятельства, о которых я пока не готова рассказывать.
— Мама говорит, ты на нас обиделась. Что мы неблагодарные.
— Нет, Полин. Не обиделась. И неблагодарные — это не про тебя. Ты мне каждый год открытку на день рождения рисуешь.
— Тогда почему?
Галина почти сказала. Слова уже были готовы — «Полинка, я болею». Но она представила цепочку: Полина бежит к Ларисе, Лариса звонит матери, начинается новый круг — причитания, врачебные советы из интернета, требования «лечь в нормальную больницу», и чувство вины, которое Лариса мгновенно превратит в контроль. Нет.
— У меня есть причины, которые касаются только меня. Я тебя очень люблю. Когда сдашь ЕГЭ — позвони, расскажешь, как прошло.
— Ладно.
Голос ровный, но Галина слышала — расстроена.
Вот этого она и боялась. Не Ларисиных претензий, не материных упрёков. Полининого тихого «ладно».
Две недели прошли в тяжёлом режиме: химия, анализы, снова химия. Онкоцентр, очередь, катетер. Потом домой — и лечь, потому что тошнота накрывала часа через четыре и держалась до утра.
Параллельно шла продажа. Объявление висело на «Авито» и «Домклике», звонили, но всё не то: один торговался до миллиона трёхсот, другой приехал, посмотрел и пропал.
А Лариса замолчала. Совсем. И мать замолчала.
Галина сначала удивилась, потом поняла: наказание тишиной. Лариса так делала всегда — если продавить не удавалось, она отключалась и ждала, когда «виноватая» придёт первой. Работало годами. Галина каждый раз звонила через пару дней, говорила примирительно: «Ларис, ну давай решим». И Лариса великодушно «прощала», и всё откатывалось назад.
В этот раз Галина не позвонила. Не из принципа. После химии сил хватало на простое: дойти до ванной, выпить таблетку, лечь. На Ларисины обиды ресурса не оставалось.
На третьей неделе мая дача нашла покупателя. Молодая семья — муж, жена, ребёнок. Понравился участок, река рядом, дорога до станции асфальтированная. Предложили миллион семьсот пятьдесят. Галина согласилась — ждать не могла, следующий курс через две недели, а на карте семь тысяч.
Нотариус, Росреестр, договор. Деньги упали на счёт первого июня.
Закрыла долг по кредитке за генетический тест — сорок восемь тысяч. Оплатила препараты на два месяца вперёд — сорок шесть. Остальное на счёте. Впервые за четыре месяца вздохнула — не свободно, но хотя бы не считая дни до копейки.
Второго июня Лариса приехала на дачу. С детьми.
Об этом рассказала соседка — Валентина Ивановна, пожилая, жила на участке круглый год. Позвонила вечером, голос встревоженный.
— Галь, тут такое. Сестра твоя приезжала. С мальчонкой и девочкой старшей. На машине подкатили, а дом заколочен. Она вышла, увидела доски — и, Галь, не знаю, что у вас случилось, но крик стоял на всю улицу.
— На детей кричала?
— Нет, в воздух. Калитку дёргала, по телефону кому-то орала: «Она специально, она нас без дачи оставила». Мальчик рядом стоял, молчал. Девочка — старшая — пыталась увести. Потом зять вышел из машины, усадил всех, уехали. Девочка плакала. А мальчик — нет. Но знаешь, Галь, мне его лицо не понравилось. Не испугался — а как будто привык. Двенадцать лет, а глаза как у взрослого.
Галина поблагодарила и повесила трубку. Встала, дошла до ванной, открыла воду и стояла, подставив запястья под холодную.
Кирюша. «Привык, что ли.»
Надо бы ему позвонить. Сказать — Кирюш, дело не в тебе. Тёте Гале нужно кое-что решить, но я тебя люблю, и ты ни при чём.
Но позвонить Кирюше — значит набрать Ларисин номер. А с Ларисой разговаривать она не могла. Не от обиды. От усталости.
Лариса прорвалась через пять дней — не звонком, а в дверь. Девять утра, без предупреждения.
Галина только встала. После вчерашней капельницы голова кружилась, и она была в халате, без платка — волосы за последние недели заметно поредели, особенно на висках.
— Ты продала, — сказала Лариса с порога. Не спрашивала.
— Да.
— Кому?
— Чужим людям.
— И не сказала. Не спросила. Просто — продала.
— Мы это обсуждали.
— Мы ничего не обсуждали. Ты сообщила и повесила трубку. Как с чужой.
Лариса зашла, не разуваясь. Галина не стала спорить — не было сил из-за ботинок. Сестра встала посреди комнаты и заговорила тем голосом, который Галина называла про себя «прокурорским» — громким, с паузами для эффекта.
— Ты знаешь, что Кирюша вчера спросил? «Мам, а тётя Галя нас выгнала?» Двенадцать лет, Галина. Ребёнок думает, что его выгнали.
— Никто его не выгонял. Я продала свою собственность. Если объяснишь ему нормально…
— Нормально? Нормально — это когда сестра, у которой ни мужа, ни детей, ни забот, вдруг решает, что ей деньги важнее родных племянников?
— Ты не знаешь, зачем мне деньги.
— Тебе одной всё равно делать нечего — не выдумывай. Что ты на них будешь делать? Шубу купишь? Круиз? Квартира есть, пенсия есть. А у моих детей теперь лета нет.
Галина стояла в проёме между прихожей и комнатой. Лариса — в комнате, на ковре, в уличных ботинках. За её спиной на тумбочке лежал блокнот с расписанием химии — дата, время, кабинет, препарат. Если бы Лариса обернулась и прочитала — поняла бы. Но Лариса не оборачивалась. Она никогда не оборачивалась, когда говорила.
— Двадцать лет, — Лариса подняла палец, — двадцать лет я возила к тебе детей, потому что ты сама предлагала. Сама говорила — привози, мне в радость, я одна. А теперь — что? Наигралась в тётю?
— Я не наигралась. Я двадцать лет любила твоих детей как своих. Кормила, лечила, одевала. За свои деньги. Ты хоть раз привезла продукты на всё лето? Хоть раз спросила, сколько я трачу?
— Ой, бухгалтерия пошла.
— Да, бухгалтерия. Я бухгалтер. Давай посчитаем. Продукты на троих на два месяца — минимум сорок тысяч. Электричество, вода, газ — ещё десять. Секция Даньки — три года по две тысячи, итого семьдесят две. Забор, который вы обещали оплатить — двадцать две тысячи. Это без блокнота, по памяти.
— Если считала каждую копейку — надо было сразу сказать, а не через двадцать лет выставлять счёт.
— Я не выставляю счёт. Я объясняю, почему не чувствую себя виноватой.
Лариса осеклась. Они стояли друг напротив друга: Лариса — в куртке, раскрасневшаяся, серьги покачиваются; Галина — в застиранном халате, бледная.
— Галь, — голос Ларисы вдруг сел. — Ты плохо выглядишь.
— Спасибо.
— Я серьёзно. Ты болеешь?
— Уходи, Лариса. Мне собираться надо.
— Куда?
— На процедуры.
— Какие процедуры?
Галина взяла с тумбочки сумку и открыла входную дверь.
— Лариса. Выходи. Пожалуйста.
Та вышла. В подъезде обернулась — и Галина на секунду увидела в её лице что-то новое. Не злость, не обиду, а растерянность. Как у человека, который впервые понял, что цифры не сходятся.
Дверь закрылась.
Галина вызвала такси, оделась, повязала платок — голова мёрзла по-новому, непривычно. Назвала адрес онкоцентра. Водитель кивнул, включил радио — попса, Галина попросила выключить. Выключил без вопросов.
Она ехала и думала не о Ларисе. О Полине. ЕГЭ через две недели — биология и химия. В январе они вместе искали проходные баллы в областной медицинский. Триста двадцать за три предмета. Полина тогда сказала: «Тёть Галь, если не наберу — пойду в медколледж, на фельдшера. Тоже нормально, правда?» И Галина ответила: «Нормально, Полинка. Главное — начать».
Сейчас Полина думает, что тётя Галя на них обиделась.
Онкоцентр — белое здание в пять этажей, парковка забита, у входа лавочки. Галина расплатилась, вышла, и тут её повело — несильно, но ноги уехали на ровном. Она ухватилась за дверцу.
— Помочь? — водитель обернулся.
— Нет, спасибо.
Выпрямилась и пошла к входу. Шагала осторожно, сумку держала обеими руками.
У регистратуры — восемь человек. Галина встала последней, достала направление. Процедура в двенадцать тридцать, сейчас четверть двенадцатого. Успевает. Рядом присел мужчина в клетчатой рубашке, лет шестидесяти, с таким же землистым лицом. Переглянулись — молча, коротко. Как переглядываются в этих очередях.
Лариса увидела её через две недели. Случайно.
Не в онкоцентре — в районной поликлинике, куда привела Кирюшу на медосмотр для лагеря. Столкнулись в коридоре второго этажа, возле кабинета терапевта.
Галина была в платке, тёмном, повязанном низко. Лицо осунулось, скулы обозначились резче. В руке — прозрачный файл с бумагами. Лариса, не успев подумать, скользнула взглядом по верхнему листу. Направление. Логотип онкоцентра. Фамилия сестры.
Лариса встала посреди коридора. Кирюша прошёл вперёд и обернулся:
— Мам, ты чего?
— Подожди, — и голос был такой, что Кирюша подождал.
Галина тоже остановилась. Две сестры в двух шагах, между ними люди с карточками и бахилами.
— Галя. Это что?
Галина посмотрела на файл, потом на сестру. Прятать было поздно.
— То, что видишь.
— Давно?
— С февраля.
— И ты… — Лариса замолчала. Кирюша переводил взгляд с матери на тётю. Не понимал, но чувствовал — как дети чувствуют, не головой, а чем-то другим.
— Не здесь, Лариса, — сказала Галина.
— Почему ты не сказала?
— Потому что не хотела, чтобы это стало ещё одной темой для разбора. Вот почему.
Обошла сестру и пошла к кабинету. Лариса осталась стоять. Кирюша потянул за рукав:
— Мам, нам к хирургу.
Лариса двинулась за сыном, но через десять шагов развернулась и зашла в тот же кабинет, куда вошла Галина. Кирюша остался в коридоре, сел на стул и положил подбородок на кулак — жест отцовский, привычный.
Что было за дверью — он не слышал. Мать вышла через семь минут, глаза красные, нос красный. Молча взяла его за руку — чего не делала года три — и повела к выходу.
— Мам, а хирург?
— Потом.
Вышли на улицу. Лариса села на лавочку и несколько минут сидела, глядя перед собой. Кирюша сел рядом, ничего не спрашивал.
Потом Лариса достала телефон.
— Вадим, приезжай. Нет. Нет, не лагерь, это подождёт. Приезжай. Сейчас объясню.
Повесила трубку. Повернулась к сыну.
— Кирюш, тётя Галя болеет. Серьёзно. Потом расскажу подробнее. Только не спрашивай сейчас.
— Я знаю, — сказал Кирюша.
— Что — знаешь?
— Что она болеет. У неё на даче в аптечке таблетки были, я летом видел. Названия в телефоне посмотрел. Там было написано — при химиотерапии.
Лариса смотрела на сына. Кирюша впервые за долгое время увидел на мамином лице выражение, которое не мог назвать. Не злость, не раздражение, не обиду. Что-то незнакомое. Он потом, через несколько лет, подберёт слово — стыд.
Галина вышла из поликлиники через полчаса. Ларисы у входа не было.
На телефоне три пропущенных от сестры и сообщение: «Галь, ответь, пожалуйста. Мне нужно поговорить. Не про дачу».
Прочитала, убрала телефон. Не ответила — не из мести. Просто прямо сейчас ей нужно было доехать до дома, выпить таблетки и лечь. Всё остальное потом.
На остановке — женщина с коляской и дед с авоськой, из которой торчали зелёный лук и пачка кефира. Подошёл автобус, Галина поднялась, приложила социальную карту. Села у прохода, сумку на колени, глаза закрыла. Автобус тронулся.
Вечером перезвонила. Не Ларисе — Полине.
— Полин, привет. Как подготовка?
— Тёть Галь! — и по голосу было ясно: ждала звонка. — Нормально. Биологию в четверг. Боюсь вторую часть.
— Это где развёрнутые?
— Да, по генетике задачи, путаюсь.
— Ты мне прошлым летом объясняла про доминантные и рецессивные — я даже поняла. Если я поняла, ты точно знаешь.
— Тёть Галь. Мне мама сказала. Ну, про тебя.
Пауза.
— Что именно?
— Что ты болеешь. Серьёзно. Что поэтому дачу продала.
— Полин…
— Я не буду ничего спрашивать, если ты не хочешь. Просто — в июле я свободная. Могу приезжать. Суп сварить, в аптеку сходить. Я умею.
— Тебе семнадцать. Лето, друзья, вступительные.
— Тёть Галь, подожди. Ты двадцать лет с нами возилась и никто тебя не просил перестать. А я один раз хочу помочь — и ты сразу нет. Это нечестно.
Галина открыла рот и закрыла. Крыть нечем. Полинка сформулировала то, что она сама себе не могла: привыкла отдавать и разучилась принимать. Тридцать лет бухгалтерии: дебет с кредитом сходится, всё под контролем. А тут — не сходится.
— Ладно, Полин. Посмотрим.
— Это «да»?
— Это «сдай сначала ЕГЭ».
— Хорошо. Тёть Галь, я тебя люблю.
— И я тебя, Полинка.
Повесила трубку, встала. Вечерняя порция: четыре таблетки — белая, жёлтая, розовая и капсула. Разложила на ладони, запила водой. Вымыла стакан, поставила на сушилку.
Лариса появилась через три дня. Без звонка, но с пакетом. Галина открыла дверь, увидела сестру и продукты и чуть не сказала: «Мне не нужна благотворительность». Но промолчала — сверху в пакете лежал кефир, однопроцентный, тот самый, который она пила после химии, когда больше ничего не лезло. Лариса этого знать не могла, если только не загуглила побочные эффекты и диету.
Значит, загуглила.
— Можно?
— Разувайся.
Лариса разулась. Прошла на кухню, поставила пакет. Села. Помолчала.
— Галь, я не буду просить прощения. Потому что сейчас это выглядело бы… ну. Как будто только из-за болезни. А дело не только в этом.
— А в чём?
— Я правда считала, что тебе хорошо с нашими. Что не в тягость. Ты же никогда не говорила, что тяжело.
— А ты спрашивала?
Лариса закрыла лицо руками. Посидела так с минуту. Галина не утешала — не потому что не хотела. Потому что утешить Ларису сейчас значило опять стать удобной, мягкой Галей, которая погладит по голове и скажет «бывает». А она не хотела гладить по голове. Она хотела, чтобы сестра посидела с этим.
— Что врачи говорят?
— Шансы есть. Лечение длинное. Второй курс, потом посмотрят. Я не умираю, Лариса. Но мне тяжело.
— Я хочу помочь. Не отталкивай.
— Не отталкиваю. Но мне нужно, чтобы помощь была не на твоих условиях.
— На каких скажешь.
— На таких. Не надо названивать каждый день и спрашивать как я. Не надо тащить сюда мать — ей нервничать нельзя. Если попрошу приехать — приезжай. Не попрошу — не надо. И Кирюше объясни правду, а не «тётя Галя нас бросила».
— Я ему уже. Кирюша, оказывается, знал. С лета. Лекарства видел на даче, названия в интернете посмотрел.
Галина прикрыла глаза. Кирюшка. Двенадцать лет, прочитал названия таблеток, нашёл всё сам — и никому не сказал. Ни ей, ни матери. Нёс один. Как она сама. Только ему двенадцать, а ей пятьдесят восемь.
— Лариса, за забор ты мне двадцать две тысячи должна. За секцию Даньки — семьдесят две за три года. Я не прошу вернуть. Но хочу, чтобы ты знала цифры. Чтобы понимала: «тебе же одной делать нечего» стоило конкретных денег конкретному человеку.
— Я понимаю.
— Не уверена. Но ладно.
Лариса достала из пакета продукты и стала раскладывать — кефир, творог, яблоки, куриная грудка. Молча. Галина не помогала и не мешала. Смотрела, как сестра, которая за двадцать лет не знала, где тут ложки, открывает ящик за ящиком.
— Второй слева, — сказала Галина.
Лариса открыла. Нашла.
Вадим позвонил вечером.
— Лариса мне рассказала. Хочу извиниться.
— За что конкретно?
— За то, что приезжал и давил из-за пристройки. Не знал.
— Вадим, дело не в том, что не знал. Дело в том, что тебе не пришло в голову — у меня могут быть причины. Для тебя «Галина Петровна продаёт дачу» означало «Галина Петровна капризничает».
Вадим помолчал.
— Да. Так и было.
— Вот это и есть проблема. Не дача, не деньги. То, что за двадцать лет ни тебе, ни Ларисе ни разу не пришло в голову: а что, если у Гали есть своя жизнь?
— Вы правы. Если что-то нужно — скажите.
— Скажу. Кирюше привет.
Повесила трубку, достала блокнот. Завтра анализы, запись на десять тридцать. Послезавтра — онкоцентр, четвёртая химия. В четверг Полина сдаёт биологию. В пятницу — коммуналка.
Записала. Убрала блокнот.
В четверг Полина позвонила в три часа.
— Тёть Галь, сдала. Биология — восемьдесят шесть. Предварительные, но всё равно.
— Полинка, молодец.
— Химия в понедельник. Тёть Галь, можно я после химии к тебе приеду? В смысле после моей химии. Экзамена. Не… — Полина запнулась и засмеялась нервно. — Плохо получилось.
— Нормально. Приезжай.
Галина положила трубку и открыла холодильник. Кефир, творог, яблоки — Ларисино. Надо бы к чаю что-нибудь. Полина любит белёвскую пастилу — таскала с дачного стола каждое лето.
Открыла приложение доставки, заказала. Шестьсот рублей с доставкой. Дорого. Ладно.
Закрыла холодильник, вернулась к столу, раскрыла блокнот. Вычеркнула «четверг — Полина, ЕГЭ, биология» и дописала ниже: «Полина приедет после понедельника. Пастила есть».
Закрыла блокнот, убрала в сумку. Вымыла руки — долго, тщательно, как перед каждой едой после химии, врач велела. Вытерла полотенцем и повесила на крючок, ровно, край к краю.