Начало:
Соня Вениаминовна Ковальчук не любила себя. Нет, не внешность — посмотри на руку: длинные пальцы, точь-в-точь как у той, из чёрного «Мерседеса». А она хотела быть похожей на отца. На того, кого помнила смутно: пахло соляркой и хлебом, руки — шершавые, голос — низкий, колыбельную пел по-белорусски:
— А-а-а, ляли-ляли, куда глазки глядели…
1. Минская квартира на Кальварийской
Соня живёт одна. Двадцатитрёхлетняя медсестра в хирургическом отделении. Смены по двадцать часов, зарплата — как у всех. Кухня: цветная клеёнка, фикус, облезлая люстра. На подоконнике — баночка с розмарином. Подарила бабушка, мать Вени, которая забрала трёхгодовалую девочку из того страшного декабря.
Бабушка Антонина уже два года как умерла. Но на кухне всё осталось по-её: вышитое полотенце на иконе, глиняный кувшин для молока, ложка-шинковка для капусты.
Соня после работы заваривает травы — мяту и чабрец. Не чай в пакетиках. Нет. Кипяток из самовара, травы с лугов, мёд от дяди Саши.
И каждый вечер — звонит мать.
Др-р-р-р.
— Алло, Софья, ты почему не берёшь трубку?
— Мама, я беру. Просто... не о чем говорить.
— Как не о чем? Ты моя дочь. У тебя мой нос, мой характер.
— (тихо) Характер — отцовский.
— Не смей! Венька был слабак. А ты... ты можешь жить по-людски. Приезжай в воскресенье, Эдуард Поликарпович (уже третий муж, не тот, что в очках) организует тебе место в частной клинике.
— Мама, я люблю своих больных. Они мне «добрый день» говорят…
— Чтобы я слышала? За тридцать рублей? Ты же Рыжая! Рыжие не работают за копейки.
Соня кладёт трубку. Смотрит в окно. За окном — многоэтажка. Нет поля. Нет васильков. Нет отца.
— А он бы сказал: «Сонька, ложись спать, рассветает», — шепчет она.
2. Возвращение в Заозерье
Осень. Света дня не видела, только лампу в операционной. Соня берёт отпуск. Едет туда, куда боится приехать уже десять лет.
Деревня встречает её грязью и запахом печёной картошки.
Автобус высадил у магазина «Солнце». Соня идёт пешком мимо тех самых полей. Теперь там не пшеница — кукуруза на силос. И когда ветер дует, она слышит… будто тихий стон.
В конце улицы — дом дяди Саши. Синие окна, дверь с облупившейся краской, на калитке — три подковы на удачу.
— Соня! — он выходит. Старый такой, но глаза те самые — васильковые. — А я ждал. Давно ждал.
Она падает к нему — да просто в полный голос, впервые за много лет.
— Дядя Саша, скажи правду. Как умер мой отец? Не поверю, что сам.
Он отводит взгляд. Молчит минуту.
— Сонька… Я тебе расскажу. Но сядем. Будем чай с тмином пить. И ты не плачь. Твёрдая ты, как кремневая жила. Венька таким не был. Он был мягкий. А ты… я боюсь, ты слишком похожа на неё. Или нет?
— Нет, — вытирает нос рукавом. — Я хочу быть другой.
— Тогда слушай. И не суйся к тем людям. Они тебя заберут.
3. Что нашла Соня на чердаке
На следующий день дядя Саша повёл её в дом отца — старый, полуразваленный, с кучей мусора. Соня попросила побыть одной.
Она залезла на чердак.
Паутина, сухой помёт, пыль. В углу — отцовский сундук. Открыла.
Там было:
· Его дневник. Небольшая тетрадка в обёртке из газеты «Советская Беларусь».
· Василёк — засохший, в книге «Песняры».
· И фотография. Трёхлетняя Соня на руках у папы. На фоне — поле. Сзади — колхозный дом.
Дневник — как ад.
«…Анна сказала, что не любит. Она любит его. Того, с круглыми деньгами. А Соня… Соня вчера выучила "стихи", которые я ей сложил: "Звёздочка моя ненаглядная, сердце моё — не горюй". В три года!» Следы воды на странице.
«Я уйду. Пусть ей будет стыдно. Пусть люди знают, что я любил. Но последние слова пишу: Соня, доченька, не выходи за богатого, оставайся с тем, кто поле пахать умеет. Потому что поля без человека — сироты, а человек без поля — сорняк».
Она прочитала три раза. Не заплакала. Заревела, как конь. А потом пошла на могилу.
4. Встреча на кладбище
В Заозерье старые могилы — у самой реки. Берёзы шумят, лист золотой летит на кресты. Венька похоронен в углу под вербой. Крест деревянный, оградка — ржавая.
Соня принесла три василька (рвала на меже, вопреки глупым приметам) и ладанку из бабушкиного дома.
— Папа, — говорит она, присев. — Я приехала. Ты просил не выходить за богатого. А я и не собираюсь. Там парень у меня есть — Алексей, слесарь из Барановичей. Он ездит на старом «Запорожце» и цветы дарит с поля. Как ты.
Ветер колышет вербу.
— И маме я передам… что прощения нет. Потому что простить — значит, что она простая. А она — гордость. Так пусть живёт со своей гордостью.
Из-за дерева выходит фигура.
Аня.
— Соня… — мать схватила её за руку. Со страхом. — Я приехала, потому что слышала, что ты тут. Дочка, дорогая… Я тебе дом купила в Минске. Квартиру на Победителей. Ключи — вот они.
Соня смотрит на неё. На руку — кольца, каждое по её зарплате за год. На платье — от кутюр. На лицо — застывшее, словно кукла.
— Мама, ты знаешь, что значит «василёк»? — спрашивает Соня.
— Что? — не понимает та.
— Это цветок, который сам вырастает. Его не сажают. Он — просто живёт. Ты — не василёк. Ты — пластиковая роза из магазина «Всё по пять». И мне не нужна твоя квартира. Мне нужно, чтобы ты правду сказала: сама убила отца или подговорила?
Тишина. Только ветер.
Аня молчит. А потом поворачивается и уходит. Спотыкается на высоких каблуках по грязной тропинке.
Соня не спешит. Она достаёт дядину бутылку самогона, отливает на могилу, выпивает глоток из горла и тихо поёт:
— Ой, в поле василёк, в поле цветёт. Не отдай меня, мама, за того, кто не мой…
Пожалуй, на этом можно поставить точку.
Дорогие читатели ! Вот вам история Сони. Она уехала назад в Минск. Но теперь она знает. Знает, что не обязана быть как мать — рыжая дьяволица. Она — дочь Вени. И сердце у неё — туда, где полная луна над Неманом да васильки во ржи. Берегите детей от денег. Берегите любовь от лжи. Потому что поле правды не зарастает сорняком — оно ждёт, когда вернётся тот, кто посеет доброе. И если будет трудно, скажите себе: "Я — василёк. Я вырасту сам".»
