Хотите знать, как всё начиналось? О, далёкая юность… Мягкий свет над Неманом, пшеничные поля, что уходят за горизонт, где васильки и ромашки вплетаются в колосья, словно девчонки венки плетут. В той жизни пахло парным молоком, утренним туманом и нашими глупыми надеждами.
Мой батя был комбайнером, золотые руки. Мама — учительницей в младших классах. Это считалось хорошей работой в нашем небольшом поселке. Дом — крашенный извёсткой, сад с яблонями-«папировкой» и скамейка у калитки. Я тогда работал помощником комбайнера, вёрткий парень с загаром до черноты.
И была у нас троица неразлучная: я, Венька и Анюта.
Анюта — рыжеволосая девчонка с веснушками на носу, которые она ненавидела. Она бегала босиком по росе громче всех и умела слушать. Сядет на межу, подопрёт щёку кулачком и смотрит, как мы с Венькой ремонтируем трактор. В её взгляде уже тогда горел расчет. Не злой, нет — взрослый. Учительница, мать-одиночка, выбивала из неё «человека». «Ты должна выйти в люди, Аня», — твердила та, гладя платье утюгом-уголём.
Мы оба были в неё влюблены. Я — тихо, неуклюже, даря полевые цветы, которые она тут же теряла. Венька — отчаянно, взахлёб, с кулаками и готовностью её боготворить.
Венька был добрейшей души человек. Великан с руками-граблями и сердцем телёнка. В городе его никто не ждал, а в поле он был царь. Именно его Аня выбрала себе в мужья. Как раз когда вернулась из педагогического, с блеском в глазах и пустым кошельком.
Я тогда запил от обиды. А потом пришёл на свадьбу и просто пожал Веньке руку: «Береги».
Третий лишний
Мы жили в соседних домах. Я видел их счастье, оно было недолгим, как рассвет. Венька пахал сутками, чтобы купить Ане дублёнку и поставить пластиковые окна. Она родила дочку, Сонечку, и заскучала. В её глазах вновь появился тот самый прищур — охота.
Тогда в поселке появился он. Сначала мелькнул на чёрном «Мерседесе» у сельсовета. Городской, плотный, в дорогих очках с толстыми линзами. Он открывал новый магазин или решал вопрос с землёй — никто толком не понял. Но говор у него был ушлый, пальцы унизаны перстнями. Звали его Эдуард Петрович.
Однажды я вёз зерно на элеватор и на ночной трассе увидел её. Аню. В том самом «Мерседесе». Она поправляла волосы перед зеркалом заднего вида и смеялась. Смеялась не так, как с Венькой.
Промолчал. Другу ничего не сказал — побоялся греха на душу брать. Думал, разгуляется, одумается. Но Аня не искала любви. Она искала билет в большую жизнь.
Венька узнал сам. Зашёл в дом раньше времени, а там… Он не стал бить стёкла и кричать. Он взял ружьё и ушёл в лес.
Как зазря погиб мой друг
Его нашли на рассвете в «Жигулях» у старого моста. Глушилка. Несчастный случай, сказали тогда. Но я-то видел его лицо. Венька не курил, а в пепельнице был чужой окурок. Следствие тянулось недолго — нужные люди замолвили слово.
После похорон Аня не плакала. Стояла в чёрном платке сухая, как стерня. Соню она тут же отправила к своей матери в Гродно — ребёнок мешал её новому плану.
Я пришёл к ней, когда все ушли. Спросил только: «Зачем?».
— Саня, не придумывай. Жизнь — это не васильки в поле. За Венькой будущее было? Дыра. А я хочу быть дамой, — ответила она, поправляя свой воротник.
Больше я её не видел.
Десять лет спустя
Теперь Анна Эдуардовна — это фигура. Живёт в областном центре, в коттедже с французскими окнами. Муж её — тот самый толстый господин в очках — теперь не просто «шишка», а целый лесоповал в городской администрации. Говорят, Анюта из младшего менеджера доросла до зама, не брезгуя ничем. Её почитают, но не любят. Слишком холодна, слишком высоко взлетела.
А Соня, дочка Веньки? Закончила интернат и уехала в Минск. К матери не приходит. Говорит: «Это чужая тётя».
Я остался здесь. Дом бати продал, купил себе старый трактор и маленький домик на краю посёлка. Не забыл, я помню поле, когда мы втроём бежали к озеру. Венька несёт Аню на руках, она визжит, а я отстаю и слышу, как шумит рожь.
Судьба выбрала в жертвы его, а меня оставила. Слава Богу, говорите вы? Не знаю. Иногда жить с правдой — тяжелее, чем умереть с ложью.
Недавно встречаю Анну. Приезжала в поселок — открывала мемориал копейки, поставили чугунную бабку с пятаком. Остановилась её машина у моего огорода. Вышла. Ей под пятьдесят, но лицо — восковая маска, а глаза… Глаза старой, затравленной крысы.
— Здравствуй, Саня, — говорит. — Тут у тебя так красиво… Васильки…
— Это Венька их любил, — отвечаю. — Помнишь?
Анна вздрогнула. Посмотрела на свои итальянские туфли, которые утопали в пыли просёлка, и тихо так сказала:
— Как я устала, Саня… Страшно устала быть той, кем не являюсь.
Я закрыл калитку. Не пустил. Не из злобы — из усталости. Пусть едет в свой город, к своему толстому господину. А в моем поле останутся только те, кто не меняет друзей на деньги.
Так и живём. Я — с васильками. Она — с бриллиантами. Но по ночам, когда ветер шумит в колосьях, мне кажется, что я слышу плач. Плачет Венька по той девчонке, которую убила чужая алчность.
И она это слышит тоже. Потому что от правды не убежишь даже на «Мерседесе».
Возможно, будет продолжение .
Очень близка эта тема .