Карнакский храм в Луксоре — самое известное древнеегипетское святилище и самое популярное направление у туристов. При этом, Карнак — место, в котором всегда катастрофически не хватает времени.
С Тахой мы условились заранее: в Карнаке экскурсию проводить не надо. После Дендеры хотелось неспешного темпа — походить самим по тысячелетним залам, поразглядывать колонны, не слыша чужого голоса в ушах.
Гид легко согласился, но у входа — у самой аллеи рогатых баранов-сфинксов — предложил сделать общий снимок на память и попутно всё же вбросил мини-лекцию: что это за место, кто строил, кому посвящено.
Карнак, наверное, самое популярное направление в Египте у тех, кто едет из Хургады. Иногда мне кажется, что он известнее пирамид Гизы — пирамиды ведь далеко, а сюда туристов довозят за 3–4 часа.
И это чувствуется. Если в Дендере мы бродили почти одни, то здесь к нашему приходу всё уже было плотно заселено разноязычной толпой.
По части суеты Дендера и Карнак — земля и небо.
Договорились встретиться тут же, ровно через сорок минут. Мы кивнули, переглянулись и двинулись внутрь.
Сорок минут на Карнак! Смешная цифра для такого места, но день был расписан плотно.
Мы с Ксюшей здесь уже бывали. Когда я впервые сюда попал, то просто потерял голову от величия — никаких других слов не находится, чтобы описать то состояние. Тогда это вообще был для нас первый Египет, и про Карнак я знал что-то очень общее, на уровне «огромный древний храм с колоннами».
Кажется, поэтому всё и зашло — ожиданий толком не было, насмотренности тоже.
В этот же раз любопытно было взглянуть на храм именно после Дендеры.
Контраст, надо сказать, оказался колоссальным.
Каменное болото
Гипостильный зал — это то, ради чего сюда вообще едет обыватель. Сто тридцать четыре колонны плотными рядами уходят вверх и упираются в небо там, где когда-то лежала каменная крыша. Сейчас крыши нет, и лучи египетского солнца падают между стволами, дробясь о рельефы.
Колонны такие толстые, что обхватить можно только втроём-вчетвером — мы с Ксюшей прикинули на глаз и сошлись, что вдвоём не справимся
Толпа облепила, кажется, каждый столб. Кто-то фотографируется в самых разных позах и форматах, где-то громко, почти переходя на крик, вещает гид, кто-то просто стоит, задрав голову.
Через эту человеческую толкотню всё равно пробивается главное — масштаб!
Заходишь внутрь и физически ощущаешь, насколько ты маленький. Дело даже не в размерах.
Дыхание захватывает по-прежнему, как в первый раз, — к счастью, никуда это ощущение не делось. Но рядом с ним — и это уже новое — вырастает другое чувство. Что-то здесь не складывается с тем, что мы видели сегодня утром в другом месте.
Начинаю всматриваться. Иероглифы крупнее, чем в Дендере. Резьба глубже, но менее аккуратная. Цвета почти не осталось: где-то у самого верха, у капителей, угадываются остатки охры и синего, но это уже скорее археологические следы, нежели краска.
После бирюзового потолка храма Хатхор, на котором богиня Нут изгибается через звёздное небо, Карнак, как бы это точнее сказать… грубоватее.
Сами египтяне называли это место Ипет-Сут — «Совершеннейшее из мест». И вот здесь начинается интересное.
Гипостильный зал, оказывается, никогда и не задумывался как «парадный». Виктор Солкин — египтолог, чьи лекции я очень люблю, — рассказывает, что этот зал был каменным воплощением предвечного болота Ах-бит.
Того самого, в котором, по мифам, на цветке лилии родился солнечный младенец. Сто тридцать четыре колонны — это вовсе не колонны, а гигантские стебли папируса, застывшие в камне. Двенадцать центральных, по двадцать одному метру, увенчаны раскрытыми капителями-цветами: солнечная зона болота, центр, освещённое сердце. Боковые ниже, с капителями в виде закрытых бутонов, — это уже окраины, тенистые заросли.
Когда крыша ещё была на месте, свет проникал внутрь только через узкие каменные решётки в верхней части стен. Тонкие, расчётливые лучи падали в полумрак и играли на двадцати четырёх тысячах квадратных метров расписных рельефов. Если что, это четыре футбольных поля, покрытых росписью и золотом по контурам.
Стою и пробую представить. Полумрак, тяжёлый запах ладана, столбы света, в которых поднимается дым, и где-то в глубине — золотое сияние, как будто из-под воды.
Вот же красота была!
Мужское и женское
Сорок минут — это, конечно, преступно мало. Особенно когда хочется не просто пройти центральную ось, а заглянуть туда, куда сворачивает не каждая туристическая группа.
Мы с Ксюшей решили сразу уйти как можно дальше от входа — в сторону, противоположную потоку. Чем дальше шли, тем тише становилось. Толпа оседала где-то у пилонов, а здесь, в боковых проходах, оставались только мы и стены.
И вот тут, проходя очередные залы, Ксюша с улыбкой заметила:
— Слушай, а ведь Дендера — это храм для женщины. Для богини. Поэтому там всё такое… чинное, аккуратное, выверенное. Каждая мелочь продумана. А Карнак — он же для Амона-Ра. Для мужичка. Вот и колонны потолще, и иероглифы покрупнее, и в целом как-то всё мощнее, грубее. Внимание к деталям — это женское.
Сказала полушутя.
Но концепция легла уж слишком хорошо. А ведь и правда: Карнак — дом верховного бога-творца, и архитектурная программа здесь принципиально другая.
И вот здесь Солкин снова оказывается кстати.
Амон в египетской теологии — бог не просто верховный, а Сокровенный. Так и переводится: «Потаённый». Главное его свойство — скрытость. Природа Амона описывалась как «сухая и прочная», то есть мужская, в противовес «влажной и податливой» — женской. Две первоосновы мира, как день и ночь, как небо и земля.
И вот что интересно. У Амона при храме всегда состояла верховная жрица — не очередная служительница культа, а так называемая Супруга бога. Функция у неё была одна, но магически очень сложная: исполнять роль «Руки бога».
Дело в том, что Потаённый Амон, по верованиям древних египтян, имел свойство уставать. Творить мир — это ведь не разовое усилие, а ежедневная работа. И если бог инертен и спит, мир соскальзывает в хаос, в смерть. Поэтому раз за разом богу нужно было снова захотеть творить — и пробуждала это желание именно она. Своей красотой, пением, эротизмом. Тем самым «вниманием к деталям», которое Ксюша только что назвала женским.
С этой мыслью мы вышли в один из внутренних дворов — и тут я поймал ещё один сюжет.
На фоне неба стоял обелиск. Высоченный, гранитный, с иероглифами, выбитыми с такой ювелирной точностью, что солнечный свет сам собой выделял в них рельеф. Это обелиск Хатшепсут — знаменитой женщины-фараона, чьи монументальные «солнечные иглы» поднимались здесь почти на тридцать метров.
Её соправитель (пока был юн) и преемник (когда царица умерла) — Тутмос III очень не любил саму память о Хатшепсут, как и многие фараоны, пережившие своих предшественников. Сносить обелиск ему было то ли страшно, то ли политически рискованно. Он поступил иначе и обложил его каменной кладкой. Спрятал. Чтобы никто не видел.
Из-за этой кладки тысячелетиями на гранит не падали ни ветер, ни песок, ни солнце. Когда стены в итоге обрушились — сами или с помощью археологов, неважно, — обелиск вышел наружу почти таким же, каким его закрыл Тутмос. Ювелирная резьба сохранилась. Попытка стереть память обернулась её консервацией.
Жизнь бывает крайне иронична.
Место паломничества
Отведённое время истекло как-то совсем буднично. Только что мы стояли у обелиска Хатшепсут — а часы уже показывают, что пора возвращаться. Не успели абсолютно ничего: не дочитали, не дослушали, не дошли. Карнак так и остался лежать вокруг нас огромной открытой книгой, в которой мы успели прочесть от силы страниц двадцать.
Вспомнилась цитата Александра Васильевича Живаго — русского путешественника начала прошлого века, врача и собирателя древностей, проехавшего по Нилу в 1909 году и оставившего один из лучших дневников о Египте на русском языке.
Его книгу я как раз начал читать накануне поездки, и одна фраза из предисловия с тех пор засела в голове:
«Египет сделался местом паломничества… Манит к себе и околдовывает, чем и встарь сильна была эта страна, и учёных, и туристов, заражает увлечённых изучением, из любопытствующих делает любознательных, властно зовёт к себе вторично тех, что посетили её…»
Мы вышли обратно на ту же аллею к криосфинксам, правильно этих товарищей называть именно так. Между лап у каждого — маленькая фигурка фараона. Это Рамсес II — царь, символически стоящий «под защитой подбородка бога».
Сама аллея — это вовсе не парадный вход для туристов, а часть ритуального пути, по которому жрецы во время больших праздников несли священные ладьи Амона из Карнака в Луксор. По обе стороны от него росли акации, сикоморы и голубые лилии. Там, где сейчас сухая утоптанная пыль, когда-то шумел сад.
Таха ждал в тени у ближнего ряда сфинксов. Мы сели в машину, и напоследок я посмотрел в окно. Последний кадр Карнака, уплывающего в марево.
Этот маршрут не для сорока минут. И уж точно не для тех, кто едет три часа из Хургады. Сюда нужно остановиться в Луксоре на два-три-пять дней и приходить не единожды, заставая храм на рассвете и на закате. Без спешки, с термосом и, может, даже с книжкой в рюкзаке. С готовностью в любой момент сесть на тёплый камень и просто посидеть.
Как та самая дендерская кошка, что живёт себе в вечности и сама не понимает, как ей несказанно повезло… 🐾
🏡 Кстати, Ксюша запустила свой канал «Дом с душой». Там она показывает другую сторону нашей жизни за городом и в путешествиях — через свой творческий взгляд. Залетайте в ТГ или MAX, там очень уютно.
__________________
Читайте другие заметки египетского цикла: