Часть 1
На дачу я приехала в четыре дня.
Ключ, как всегда, лежал под синим горшком с засохшей геранью. Я открыла дверь, вошла — и остановилась на пороге.
В доме пахло чужими духами.
Не моими. Не духами Олега. Чем-то тяжёлым, сладким, незнакомым.
Я медленно прошла в комнату. Огляделась. Всё выглядело обычно — диван, стол, полки с книгами. Олег иногда приезжал сюда один, я знала. Говорил — нужна тишина, побыть без людей.
Я тогда понимала. Сама иногда хотела тишины.
Я прошла на кухню. Поставила чайник. И только потом увидела кружку.
Она стояла в сушилке. Чистая, аккуратно перевёрнутая. Розовая, с белыми ромашками. Я никогда в жизни не покупала ничего розового с ромашками.
Я взяла её в руки. Подержала.
Поставила обратно.
Чай я так и не налила.
Сидела за столом и смотрела в окно на голые берёзы. Думала — спокойно, почти отстранённо, как будто это происходило не со мной, а с кем-то в книжке.
Потом встала. Пошла в спальню. Открыла шкаф.
Моя старая флисовая кофта. Олегова куртка. Постельное бельё в пакете. Всё как обычно.
Я уже собиралась закрыть дверцу, когда увидела на верхней полке, за стопкой полотенец, небольшой тёмно-синий шарф.
Тонкий. Женский. Явно дорогой.
Я не стала его трогать. Просто закрыла шкаф.
Вернулась на кухню. Взяла телефон. Включила — за то время, пока он был выключен, пришло четырнадцать сообщений. Олег, Нина Васильевна, мама.
Я открыла мамин чат последним.
«Катенька, мне сейчас звонила Нина. Я не знаю, что происходит, но я на твоей стороне. Перезвони».
Я набрала маму.
Она взяла трубку после первого гудка.
— Катя. — Голос у неё был напряжённый. — Ты как?
— Нормально, — сказала я. — Что она тебе сказала?
Мама помолчала секунду.
— Много чего. — В её голосе была сдержанная злость, которую я редко слышала. — Что ты бросила семью. Что ты эгоистка. Что Олег всё для тебя делал, а ты не ценила.
— Понятно.
— Катя, я не дослушала. Я положила трубку.
Я удивилась.
— Ты?
— Я, — подтвердила мама твёрдо. — Я ей сказала: «Нина Васильевна, я знаю свою дочь. Если она ушла — значит, было за что». И положила.
У меня защипало в глазах. Неожиданно, некстати.
— Мам...
— Не реви, — сказала она немного грубовато, по-своему. — Лучше скажи, где ты. Я приеду.
— Я на даче. Не надо приезжать, я хочу побыть одна.
— Одна на даче в марте — это депрессия, Катя.
— Мам. Я в порядке. Правда.
Небольшая пауза.
— Хорошо, — сказала она. — Но завтра ты мне звонишь. С утра. Договорились?
— Договорились.
Я убрала телефон. За окном начинало темнеть. Берёзы растворялись в сумерках.
Я снова посмотрела на розовую кружку в сушилке.
Олег позвонил в семь вечера.
Я взяла трубку. Не знаю почему. Наверное, потому что надо было.
— Ты на даче? — спросил он.
— Да.
— Я думал, ты у Лены.
— Решила приехать сюда.
Молчание.
— Катя, — начал он осторожно, — я хотел сказать... то, что я сказал утром про маму — я серьёзно. Она завтра уезжает.
— Хорошо, — сказала я ровно.
— Ты слышишь меня? Я её попросил уехать.
— Я слышу, Олег.
Снова пауза. Долгая.
— Что-то случилось? — спросил он наконец. Голос стал другим — осторожным, почти напуганным. — Ты странно говоришь.
Я посмотрела на розовую кружку.
— Олег, — сказала я медленно. — Чья кружка стоит в сушилке на даче?
Тишина.
Не секундная пауза человека, который думает. Тишина человека, у которого земля уходит из-под ног.
— Какая кружка? — произнёс он наконец.
— Розовая. С ромашками.
— Я не знаю, о чём ты.
— Олег.
— Катя, я правда не помню—
— И чей шарф на верхней полке в шкафу? — перебила я тихо. — Синий. Тонкий. Дорогой.
Тишина снова. Гораздо длиннее.
— Это не то, что ты думаешь, — сказал он наконец. Голос был другой. Плоский. Усталый.
— А что я думаю?
Он не ответил.
— Вот именно, — сказала я.
И нажала отбой.
Я не плакала.
Это было странно — даже сама себе удивилась. Сидела на кухне в чужом марте, с чужой кружкой на полке, и внутри была не боль, а что-то похожее на ледяную ясность.
Как будто туман, в котором я ходила три года, вдруг взял и рассеялся.
Я думала про кредит на двести тысяч. Про «ремонт машины». Про то, как он каждый раз говорил — ты слишком остро реагируешь, Катя, просто привыкни, Катя, вернись и извинись.
И я привыкала. И возвращалась. И извинялась.
Пока он, оказывается, жил совсем другую жизнь.
Телефон завибрировал снова. Незнакомый номер. Московский.
Я почему-то взяла.
— Здравствуйте, — сказал женский голос. Молодой. Немного растерянный. — Вы Катерина?
— Да.
— Меня зовут Алина. Я... — она запнулась. — Я думаю, нам нужно поговорить. Я знаю про кредит. И про дачу. Олег сказал мне, что вы давно живёте отдельно. Что брак — это формальность. Я не знала, что всё не так.
В кухне было очень тихо.
— Когда это началось? — спросила я.
— Год назад.
Год назад.
Двести тысяч рублей. Кредит на «ремонт машины».
— Алина, — сказала я ровно. — Спасибо, что позвонили.
Она, кажется, не ожидала этих слов.
— Вы... не злитесь?
— На вас — нет, — ответила я честно.
Я убрала телефон. Встала. Поставила наконец чайник — тот, который ставила ещё час назад и забыла включить.
Смотрела, как закипает вода.
В голове было странно спокойно. Не то спокойствие, которое бывает, когда всё хорошо. Другое. То, которое бывает, когда наконец знаешь правду и понимаешь, что знать её — лучше, чем не знать.
Я налила чай. Достала из кармана телефон. Нашла номер юриста.
Было восемь вечера. Она, скорее всего, не работала.
Я написала сообщение: «Наталья Сергеевна, завтра с утра мне нужна полноценная консультация. Я готова ехать в любое время. Есть новые обстоятельства».
Ответ пришёл через три минуты: «Буду в офисе в девять. Жду».
Я убрала телефон.
Взяла кружку с чаем — свою, обычную, белую. Подошла к окну.
На улице была уже ночь. Берёзы стояли тёмными силуэтами. Где-то далеко мигал фонарь.
Я подумала о том, что завтра мне тридцать пять лет.
Завтра — день рождения. Я совсем забыла.
И знаете — впервые за очень долгое время я подумала об этом без тоски. Тридцать пять. Квартира моя. Работа хорошая. Юрист ждёт в девять.
Всё только начинается...
Продолжение