- Неужто свершилось… - то и дело бормотал Третьяк, осушая вторую кружку кваса.
Малуша, отлеживаясь на лавке, с замиранием сердца исподтишка следила за мужем. Она страшилась прочесть во взгляде Третьяка подозрение, но напрасно: тот, казалось, был весьма доволен полученной вестью. Бабка Светана, проковыляв к столу, сама занялась тестом. Будто бы невзначай она проговорила:
- Ну вот, теперича, как месяц травень наступит, ожидать надобно: дите появиться может!
- Как же это – в травень? – изумился Третьяк. – Разве ко времени это?
Старуха хмыкнула:
- Ежели Малуша понесла сразу после свадьбы, а мне думается, что так оно и есть, то дите народиться в середине лета должно. Однако ж всякое случается… и раньше сроку, бывает, прихватить может…
- На тебя, баба Светана, надежды возлагаю! Ты в этом деле разумеешь: пригляди ужо за Малушей, дабы все ладно было!
- Само собой, сынок! – закивала старуха. – Я токмо тебе растолковать желаю, что на все воля Божья…
- Хм-м… - протянул Третьяк и впился взглядом в Малушу.
Помолчав некоторое время, он поднялся на ноги:
- Пойду-ка к братьям – узнаю, не они ли зайца приволокли.
Бабка Светана, переглянувшись с Малушей, спохватилась:
- Ну-ка, погляжу я, об чем спор-то…
Пыхтя и отдуваясь, она накинула теплую одежу и вышла в сени вослед за Третьяком.
Закоченевший заяц лежал на крыльце, и травница всплеснула руками:
- Ох-ти! Чего ж за добрая душа нас зайчатиной вздумала попотчевать? Пост нынче-то… однако ж освежевать надобно… на дворе-то дюже студено… гляди, аки он промерз-то!
Третьяк поднял зайца, бросил в корыто и оставил в сенях:
- Пущай малость оттает! После сам разберусь…
- Добро, добро, сынок! – забормотала старуха и поспешила сокрыться в избе от трескучего мороза.
Воротившись в горницу, она сказала Малуше:
- Неужто это и впрямь Балуй с Вешняком? Не верится мне, хоть ты тресни! Мужики-то они сильные, да на эдакую жертву бы не пошли: в лютый холод по лесу хаживать, где волки вокруг рыщут!
- Ведагор это, вестимо… - прошептала Малуша. – О себе напомнить порешил, о дитя нашем помыслил… вот и приволок дичи! Ведает, что из селения нынче никто носа не высунет по эдакой стуже.
Бабка Светана токмо покачала головой:
- А ежели и впрямь это он, что Третьяку сказывать станем? Допытываться ведь начнет, неуемный!
Малуша ничего не ответила: думы ее были полны мыслей о Ведагоре. Спустя некоторое время старуха проговорила:
- Куды это муж твой запропастился? Нешто все с братьями толкует?
- Бог его ведает…
Спустя пару мгновений послышались громкие шаги, и на пороге показался Третьяк. Побагровевший от сильного мороза, он стянул рукавицы, шапку, тулуп и подскочил к печи обогреть руки.
- Эка пробирает-то! – недовольно бросил он, шмыгая носом. – Насквозь, кажись, продрог, хоть и в теплой одеже.
- Плеснуть тебе взвару ягодного? – вопросила бабка Светана. – С утра ужо томится!
- Каков взвар-то?
- Калиновый.
- Не охоч я до калины, - мрачно бросил Третьяк и воззрился на Малушу: - Братья сказывают, не совались они в лес-то! Кто зайца приволок – ни сном, ни духом. Всех соседей обошел – никто не ведает!
Молодая травница вскинула на него взор:
- И мне то невдомек!
- Вот оно как…
Третьяк зашагал было по горнице, а затем внезапно подскочил к жене и проговорил:
- А уж не Стемир ли нам зайчатины подкинул?
Малуша вспыхнула:
- С чего бы это? Пошто ему дичь нам таскать?
- То и для меня загадка, - полыхнул взглядом Третьяк, - однако ж всякое случиться может…
- Ох, да чего ты удумал-то, сынок? – всунулась бабка Светана. – И впрямь: пошто Стемиру зайцев заради нас бить? Он бы себе с матерью его оставил али невесте, Улите, отдал.
- В самом деле, - зарумянившись, кивнула Малуша. – Будет тебе чепуху сказывать!
- Чепуху?! – вскинулся Третьяк. – Да я полселения обошел, у всех побывал, кто к вам чаще всего шастает, ан никто не признается!
- Вот поди у самого Стемира и вопроси! – поднялась навстречу мужу Малуша и поглядела в его темные глаза.
- А и вопрошу! Схожу – чай, не переломлюсь!
- Ступай!
Бабка Светана засуетилась:
- Ох-ти, да пошто ты взъелся-то, сынок?! Ну, приволокла нам добрая душа дичи! После станет ясно, кто это был-то…
- Коли Стемир это али кто из прежних, кто в женихи тебе набивался, я этого зайца есть не стану!
- Да чего ты?!
Малуша невольно отшатнулась от Третьяка, убоявшись огня, вспыхнувшего в глубине его глаз.
- Будет тебе, сынок! – уговаривала бабка Светана. – Сыскал, из-за чего браниться! У тебя, вона, жена любимая в тягости: неровен час, растревожишь ее – дитю худо сделаешь!
Слова старухи усмирили Третьяка. Словно холодной водой его окатили: он вмиг притих, но от намерения идти к Стемиру не отказался. Покуда он одевался, в сенях послышался топот, а затем раздался стук в дверь. На пороге показался Поспел.
- Ох, батюшка! – подивилась старуха. – Вот не ожидали… стряслось чего?
Поспел замялся под пристальным взглядом Третьяка.
- Не-е-е… я это… Светана… зашел токмо за травы поблагодарить: дюже подсобили они мне с зубной хворью-то справиться… а то одолела, будь она неладна… третью ночь ужо сплю крепко! Это… зайца-то моего, гляжу, сыскали? Я его на крюк-то подвесил, убоялся в избу стучать чуть свет…
- Дык это ты, никак, зайца нам приволок? – подивилась бабка Светана.
- Угу, - закивал Поспел. – А как вышло-то: я на воротную башню поутру полез было поглядеть, как чего в округе делается. Ночью-то волки лютовали… завывали, окаянные… ну, гляжу – заяц, никак, по полю петляет! Едва ли не под стены селения кинулся. Добро, лук охотничий у меня с собою был… ну, притаился я, да и пустил стрелу-то… гляжу – попал! Ну, я – вниз, за добычей… покуда старуха моя не увидала, вам я зайца приволок… это тебе, Светана, поклон низкий за снадобья да помощь… токмо освежевать надобно… кончится пост – зайчатиной полакомитесь!
- Ох-ти! – всплеснула руками травница. – Ну, и тебе поклон за эдакую заботу… а мы ужо голову сломали, кто бы это нам зайца подкинул… Третьяк порывался не единожды в лес двинуться на охоту, да куды в мороз-то трескучий соваться? Не пущаем мы его!
- Оно и верно, - кивнул Поспел, - холод лютый нынче на дворе! Снегу-то навалило в поле – по пояс, а в лесу – и того больше… стужа страшная! Борода, вона, вся заиндевела, покуда до вас шел. Ну, здравия вам, я – восвояси…
И Поспел скрылся за дверью. На лице Малуши читалось замешательство, которое она попыталась скрыть. Бабка Светана с облегчением проговорила, глядя на Третьяка:
- Ну, сынок, видал? Вот тебе и кумекать не надобно, кто добычу приволок! Ох, на Поспела-то я бы и не помыслила… гляди, эка зайца-то он ненароком подбил! Ну, дела…
Третьяк, собравшийся было на двор к Стемиру, медленно стянул рукавицы.
- Эдак и дурак бы подбил, коли заяц к самым воротам прибежал, - буркнул он. – Нечем хвастать-то!
- Дык… Поспел и не хвастал, - пожала плечами старуха.
- Что ж он, мыслит, сам я прокормить вас не сумею? Пошто эдаким благодетелем себя мнит?
- Что ты, что ты, сынок! – замахала руками бабка Светана. – Будет ужо придумывать! В благодарность за травки мои Поспел зайца притащил! Всего и делов…
- Всего и делов… - пробурчал Третьяк и глянул на Малушу: - На рождественскую вечерю все вместе к братьям пойдем. Нынче был я у них – позвали.
- Дюже славно будет тогда и пирог с зайчатиной состряпать – так, милая? – осенило старуху. – Глядишь, и мужа твоего порадуем!
Третьяк ничего не сказал: взял необходимую утварь и пошел прочь из избы.
- На дворе буду, - бросил он, - с зайцем разберусь.
- Ты требуху-то, требуху не выкидывай! – всполошилась бабка Светана. – Промыть все надобно, да после в пирог тако же пойдет!
- Дело ясное!
- Подсобить тебе? – поднялась с лавки Малуша.
- Да куды! Сам справлюсь. Неровен час, худо тебе сызнова станет! Дитя береги, - и Третьяк вышел вон.
- Сам он не свой, - вздохнула молодая травница. – Ох, бабушка! Кабы не нажить нам горя через него… нравом дюже крут – чуть что, готов склоку учинить! Добро, хоть к Стемиру не поспел заявиться: после бы стыдно было в глаза им с матерью глядеть.
- Что поделаешь – весь в Гладилу, - прошептала бабка Светана. – Думается мне, это он покамест таков. Вот дите народится – смягчится, растает. Потерю отца Третьяк пережить не в силах, потому и тошно ему. А, окромя того, чует он, вестимо, что сердце твое по другому кручинится… ты уж будь с мужем поласковей, Малуша! Чай, жизнь-то впереди у вас долгая, дорога длинная… надобно привыкать тебе к нему: никуда не денешься.
- Ох, бабушка! – едва слышно проговорила Малуша. – Страшно мне порою становится! Что будет дальше?
- А ты покамест о том не мысли! О добром, радостном помышлять тебе надлежит. Уразумела? То-то. Ну, ложись, переведи дух. А я тебе об одной травке целебной кое-что расскажу…
Покуда они толковали, уж смеркаться начало. Едва зажгли лучину, дверь распахнулась, и на пороге показался Третьяк, измаравшийся в заячьей крови. Малушу невольно замутило, но она поднялась и вопросила:
- Управился ужо?
- Угу. Воды подай! Ежели нетрудно… - добавил он и искоса глянул на бабку Светану.
- Ох! – всполошилась та. – Пойду-ка я в птичник наведаюсь…
Покуда старуха одевалась, Малуша помогала мужу умываться над лоханью. Тот оттирал въевшуюся в кожу рук кровь пучком душистых трав. Когда они остались одни в горнице, Третьяк ополоснул лицо и принял из рук Малуши чистое полотенце.
- Понапрасну я тебя растревожил, - проговорил он, - будь неладен этот заяц! Как дите? Худо тебе не стало?
- Все со мной ладно, – отвечала Малуша. – Токмо зазря ты все на Стемира киваешь! Будет тебе с ним враждовать! Негоже это.
- Вот как – негоже… - протянул Третьяк. – Что ж… тогда молви мне, как на духу, о чем вопрошу, и более я не стану об этом толковать.
- Что молвить? – упавшим голосом проговорила Малуша.
В сенях послышались тяжелые шаги: то воротилась бабка Светана. В глазах Третьяка проскользнула досада.
- После, - шепнул он, - повечеряем, на свою половину избы уйдем – тогда и потолкуем.
От этих его слов молодая травница вовсе с лица спала, но виду старалась не показывать. Собрали на стол, уселись вечерять. Бабка Светана кивнула на кринку со свежим молоком:
- Сама нынче управилась! Испей, милая: тебе, поди, для дитенка-то полезно!
- И то верно! – крякнул Третьяк. – Испей сама, жена! С этого дня я к молоку не притронусь: тебе оно нынче нужнее. Пущай мой сын лакомится…
Он скользнул взглядом ниже груди Малуши; у той кусок едва не застрял в горле.
- Пошто мыслишь, будто сын у тебя будет?
- Чую, - коротко ответил Третьяк и забросил в рот пястку кислой капусты.
Насилу затолкнув в себя плошку каши, Малуша кинулась прибирать со стола. Третьяк уже растянулся на их широкой лежанке за занавеской, пребывая в своих тайных мыслях. Предстоящая беседа с мужем доводила бедную травницу до дрожи.
- Скоро ты, Малуша? – вопросил он. – Ступай сюды…
Бабка Светана сделала знак внучке, и та покорно отправилась на свою половину горницы. Малуша тянула время, как умела: расчесала волосы, сняла одежу, оставшись в одной длинной рубахе. Затем ей вздумалось сыскать что-то в сундуке, и она, став на колени, принялась усердно перебирать вышитые рушники и скатерти. Третьяк терпел до той поры, покуда не услыхал протяжный храп бабки Светаны. В мгновение ока он подскочил на лежанке, схватил Малушу за руку и утянул за собой.
- Довольно копошиться, - рыкнул он ей в самое ухо. – Поди сюды… мы с тобою потолковать не поспели…
Заметив в глазах травницы испуг, Третьяк смягчился, но глаза его были по-прежнему темными, словно ночное небо.
- Пошто дрожишь-то, сероглазая? Ложись-ка поудобнее да слушай, чего скажу… коли правду молвишь, не стану более допытываться!
- Каковая же правда тебе надобна?
- Сказывай, кому сердце твое отдано! По кому ты засохла еще до нашей свадьбы? Я твоих слов не позабыл, и теперича гложет меня все это. Мыслил я, переменится наша жизнь, ежели жить как муж и жена станем, ан нет! Чую, холодна ты ко мне по-прежнему. Ежели и целуешь – будто не меня, а дерево: нету жизни в твоих губах, нету огня! А я, Малуша, не дерево и не чурбан бесчувственный! Я – твой муж перед Богом и людьми! Измаялся я ужо догадками себя изводить, кто мил сердцу твоему! Признайся, укажи мне этого человека!
- Заради чего? – дрогнувшим голосом вопросила Малуша. – Что ты задумал?
- А ничего, - усмехнулся Третьяк. – Правду я желаю услыхать! Дай покоя моей душе!
Он с силой сжал жену в объятиях, но потом вдруг опомнился и ослабил хватку.
- Ну? Так кто он? Нешто неженатый еще?
Третьяк с подозрением заглянул в ее глаза; Малуша молчала.
- Сказывай! – шипел он. – Нешто язык проглотила?
Стиснув зубы, травница отодвинулась от него и прошептала, сверкая взором:
- Ничего я сказывать не стану! Заради чего? Дабы ты склоку учинил али того хуже? Что было, то прошло, и прежняя жизнь – это мое дело!
- Ах вот как! – оскалился Третьяк. – Прошло, молвишь? А так ли это?! Думается мне, зазнобу свою ты до сей поры в сердце носишь! Ну, откроешь правду?!
Малуша помотала головой.
- Ух-х, женка… твое спасение, что тяжелая ты, а то бы за косу-то оттаскал, как полагается! – рыкнул Третьяк.
Травница всхлипнула:
- Пошто тебе не уняться, Третьяк? Пошто душу вынимаешь? Сказывала я тебе, когда свататься ты вздумал, что тоска на сердце моем лежит!
- Помню, - выдохнул он ей в самое ухо, - и гляди, Малуша: переломлю я твой нрав упрямый! Покамест я по-доброму тебя прошу: поразмысли над моими словами! Авось, до чего и додумаешься. Скоро жизнь новая для нас начнется, как дите появится. И желаю я, дабы жизнь эта нам радость приносила! А сына Еремеем нареку: деда эдак моего почившего кликали… припоминаешь его?
- Пошто ж именно Еремеем? – дрожащим голосом вопросила Малуша.
- Дельный мужик был: здоровый, сильный, выносливый. Как гаркнет – эдак все в доме и притихнут; песню затянет – заслушаешься. Все умел, ничего не боялся дед Еремей. Отчаянный, смелый. Из себя хорош был: волос густой, темный, борода – всем мужикам на завидки – едва не до пояса доходила. Первый древодел был в селении. Топор в руки возьмет – на загляденье трудится. Потому и желаю я память его уважить, и ты мне в том не перечь! Так-то…
Назад или Читать далее (Продолжение следует)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true