Глава 72
Она встретила его на пороге — сухая, с горящими глазами, будто ждала.
— Чего припёрся? — Она принюхалась к нему и, учуяв запах спиртного, скривилась. — Глаза залил и припёрся?
— Мама, за что вы так? Чем вам помешала тёща моя? Ведь я знаю, это ваших рук дело.
Он смотрел на мать с укоризной, и в то же время во взгляде проскальзывала любовь: ведь она вырастила его одна, порой сама не доедала, чтобы он был сыт. Эти два чувства боролись в нём.
— Мама, послушайте меня, примите мой выбор, и будем жить счастливо, — он схватил её за сухие натруженные руки в надежде, что она сейчас погладит его по голове, как в детстве, и согласится.
Но Пистимия оттолкнула его от себя:
— Чего удумал? Чтобы я да эту голодранку приняла? Не бывать этому! Вот видишь ладонь: когда на ней волосы появятся, вот тогда и приму. И не пяль на меня свои пьяные зеньки! — со злостью выплюнула она. — А Маруська сама виновата. Я ведь просила её, а она отказалась. Теперь получила, чего заслужила.
— В чём она вам отказала? В чём? — выкрикнул Михаил.
— А вот это не твово ума дело! И не ори здесь, а иди к своей голодранке и там рви глотку. Давай поднимайся и иди отсель. До чего дожил: уже пить начал, стал как и те безбожники, что кругом пьют да непотребности устраивают. Иди, иди к своей ненаглядной да обрадуй её: вот он, мол, я залил зеньки и пришёл домой, смотрите, дети, на меня! — выговаривала она сыну, а сама подталкивала его в спину на выход. Напоследок не выдержала и кинула в спину: — Смотрю, и вы плодиться стали, как покойница мать Клавкина? Эх, сын, дураком ты был, дураком и подохнешь! — и закрыла перед ним дверь.
С той поры вычеркнул Михаил из своей жизни Пистимию. Жене запретил о матери речи вести.
— Нет у меня больше матери, — говорил он Клавдии.
А та только испуганно смотрела и не могла согласиться с ним:
— Миша, так нельзя. Какая бы она ни была, она мать твоя, старенькая. Сколько там ей той жизни осталось? Сходи к ней, может, чем помочь ей нужно?
Михаил и слушать не хотел её.
Годы шли, дочки подросли и уже помогали по дому Клавдии. Михаил не мог нарадоваться на своих девчонок.
— И по хозяйству помощницы, и в школе отличницы! — хвалился он соседям.
И всё в его жизни складывалось как нельзя лучше: дом, как говорится, полная чаша. Вот только с матерью он так и не помирился. И вот в одну осеннюю ночь приснился ему сон, будто зовёт его мать — старенькая, маленькая, вся высохшая. Проснулся он, а сердце колотится, вот-вот выпрыгнет из груди. До утра так и не смог заснуть, всё вспоминал своё детство. Мать вспоминал, как она, хоть и была строгая, а его шибко любила. Встал на зорьке и, не сказав жене, куда идёт, вышел со двора. А путь его лежал к избе к матери. Подошёл к знакомому подворью и остановился. Ворота когда-то выкрашенные синей краской облупились. Двор зарос бурьяном, тропинка к крыльцу едва угадывалась. Тишина стояла кругом такая, что у Михаила мороз по коже пробежал.
— А жива ли матушка?
Перешагнул он через порог, в сенцах пахло запустением и сыростью. Дверь в горницу была приоткрыта, он толкнул её плечом и вошёл. Мать лежала на постели и глядела на него глубоко ввалившимися глазами.
— Ну, здравствуй, сынок, — сказала она. Голос её слабый вырывался вместе с хрипом из исхудавшей груди. — Долго же ты, сын, шёл к матери, целых семь лет?
Михаил хотел ответить ей: мол, она сама виновата, сама отвернулась от него, — да не смог, язык будто присох к нёбу.
— Я вот зачем звала тебя: помираю, проститься звала, — прошелестела она.
— Матушка, зачем вы такое говорите?
Он кинулся к ней, но она остановила его своей дрожащей рукой.
— Перед смертью повиниться хочу перед тобой. Не хотела я Клавку в невестки, да ты сделал по-своему. А я, разозлившись на вас, провела ритуал и забрала у неё годы жизни, оставив всего лишь десять лет. Теперь вижу, что хорошо вы живёте, душа в душу, вот и решила исправить то, что натворила сгоряча. Да во зле проведённый ритуал не так-то просто исправить.
Михаил смотрел на мать и не мог поверить в то, что она сейчас говорит.
— Мама, как вы могли?
— Ты слухай, не перебивай. Могла, тогда всё могла... Времени у меня мало осталось, а ты послухай, чего скажу. Не допускай, чтобы Клавка забеременела: умрёт при родах. А если не будет в тягости, то доживёт до глубокой старости. А теперь иди, не мешай мне...
— Мама!
— Иди, я тебе говорю, не мешай мне, помираю я...
Михаил стоял как истукан и не мог сдвинуться с места. Он видел, как его мать стала корежиться и выгибаться на кровати. По лицу то и дело пробегала страшная судорога.
— Иди, Мишка, иди, придёшь вечером... — еле смогла вымолвить она.
Что-то тёмное, будто тень, отделилось из угла и опустилось на Пистимию. Михаил отшатнулся, ударился плечом о косяк и бросился прочь со всех ног. За спиной рассыпался не то смех, не то плач и тут же смолк.
Домой он вернулся мрачнее тучи.
— Где ты был? — спросила Клава. — Я поднялась, а тебя нет.
— К матери ходил, — выдохнул Михаил.
Клава замерла, сердце ухнуло куда-то в пятки, а потом спросила:
— И как она?
— Помирает, — тихо сказал Михаил и, плюхнувшись на лавку, обхватил голову руками.
К вечеру Михаил отправился на подворье к Пистимии. Как ни просилась с ним Клава, её он не взял. Она осталась стоять в сенцах, прижимая к груди вылинявший фартук. Печь уже прогорела, и в избе разливался тот особенный зябкий сумрак, который бывает только перед глубокой осенью. За окном глухо ухнула сова — протяжно и жалобно. Клава вздрогнула и завесила ситцевые занавески на окнах.
Михаил ушёл в темноту.
— Даже фонарь не взял, — сказала Клава.
— К чему? — буркнул он. — Тропинка каждая и так знакома с самого детства.
И пропал за калиткой, будто нырнул в чёрную падь.
Клава ждала его от матери час, второй. Села к окошку и, отдёрнув занавеску, вглядывалась в темень, но ничего не разглядела, только своё бледное лицо в отражении. А около полуночи вдруг поняла: тишина вокруг не та, будто неживая. Глухая, жуткая — даже собаки за околицей перестали брехать. И тут в сенях скрипнула половица. Клава обмерла. А следом заскреблось — не громко, но настойчиво, будто кто-то когтями водил по двери снаружи.
— Миша?! — позвала она, и голос её дрогнул и сел.
Никто не ответил, зато за печкой тоненько и жалобно запел сверчок. Клава знала: сверчок по осени не поёт. Поёт только к покойнику.
Шаги послышались уже в сенцах — шаркающие, старческие. Клава вскочила, метнулась к столу и прибавила света в керосиновой лампе.
— Клава, — послышалось в сенцах. — Пусти, Клава, я ведь не злая, пусти. Не найду дверь — позови меня, — услышала она голос Пистимии.
Молодая женщина рухнула на колени перед божницей и стала горячо молиться. Лампада, что освещала божественные лики, заметалась — вот-вот потухнет. Но Клавдия стала неистово молиться и читать молитву «Отче наш»... В сенцах затихло. А в печи вдруг вспыхнули и весело, по-живому затрещали дрова.
---
Михаил шёл к избе матери и то и дело оглядывался. Ему казалось, что кто-то наблюдает за ним из темноты. Он ускорил шаг. Собаки выли за околицей тоскливо и жалобно.
— Будто по покойнику воют, проклятые, — пробурчал Михаил.
Он уже несколько раз пожалел, что не взял с собой фонарь. Луна скрылась за тяжёлыми облаками, и темнота накрыла его с головой.
— Матушка! — позвал он, оказавшись у крыльца, но голос его прозвучал глухо, будто растворился в ночи.
— Матушка! — крикнул Михаил снова и прислушался.
Тишина. Он медленно поднялся на крыльцо и дрожащей рукой толкнул дверь. Та со скрипом отъехала назад, будто приглашая войти. Внутри пахло травами и ещё чем-то непонятным... Михаил шагнул в горницу и замер. В углу за печкой кто-то сидел на корточках и тихо, с присвистом дышал.
— Кто здесь? — со страхом спросил Михаил, хотя уже знал ответ.
Фигура выпрямилась, и в проёме двери показалась старуха, замотанная в чёрном платке до самых глаз. Только вместо лица под тканью что-то неуловимо двигалось, менялось, как вода в омуте.
— Сынок! — прошелестело из-под платка. — Давно жду. Проходи, не стесняйся. Только не оглядывайся: кто оглянется — того смерть заберёт, — шелестела старуха.
Михаил хотел шагнуть назад, но дверь за его спиной захлопнулась, и щеколда легла на место с мягким стуком.
— Сынок, подойди ко мне, — послышалось из-под платка, и сухие руки с чёрными большими ногтями потянулись к нему.
Михаил закричал и ринулся к двери, но она была закрыта. Он дёргал и стучал по двери, а сзади раздавался дикий, ужасный хохот.
— Помогите! — закричал он и упал на пол как подкошенный.
Михаил открыл глаза, когда первые лучи солнца коснулись его лица. Он открыл глаза и не понял, где находится. С трудом сел и осмотрелся по сторонам. Попытался вспомнить, как тут оказался, но в памяти зияла пустота. Последнее, что было, — это тёмный коридор и старуха. Он поднялся на ноги и тихо, чтобы не создавать громких звуков, вошёл в горницу. Мать лежала на кровати тихая и спокойная.
— Мама? — позвал он.
Но пустая и холодная изба откликнулась ему слабым эхом.
— Мама, отзовитесь! — застонал Михаил и ближе подошёл к кровати.
Пистимия лежала бледная и спокойная. Смерть разгладила её злые черты лица, сделав их почти неузнаваемыми. Руки сухие и тонкие в крупных жилах покоились на животе, будто кто-то невидимый сложил их одна на другую. Михаил протянул дрожащую руку и коснулся лба матери. Кожа была ледяной и застывшей.
— Мама, мама! — заплакал Михаил и, упав на колени перед мёртвой матерью, качался из стороны в сторону.
Так его и нашла Клавдия: сидящим у ног мёртвой матери.
Продолжение следует...
Спасибо, что прочитали главу до конца.
Дорогие мои друзья доброго времени суток. Спасибо Вам за Вши теплые комментарии. Спасибо за моральную поддержку которую Вы оказываете мне. У нас весна как то робко входит в свои права. В начале апреля было очень тепло. Сады цвели обильно и сильно. Ароматный дух разносился на всю округу. А сейчас похолодало и что то тепло не хочет приходить. Ну надеемся что лето не за горами, а майские праздники пройдут весело и с шашлыками. Желаю всем Вам мои дорогие доброго здоровья, счастья и массу положительных эмоций!
С уважением Ваш Дракон.