Глава 73
Дождь с самого утра, холодный и колючий, будто затянул мир в серое покрывало. Он не прекращался ни на минуту. Стучал по крышам изб и стекал слезами по оконным стёклам.
Куцехвостая лошадёнка, опустив понуро голову, тянула за собой телегу, на которой стояла грубо струганная домовина. Михаил с непокрытой головой, поддерживая Клавдию, шёл за гробом матери. Слёзы его смешивались с каплями дождя и стекали по щекам, словно сама природа оплакивала эту непокорную, утонувшую во зле душу. Клавдия, спотыкаясь, поскальзывалась на глинистой дороге, но не плакала. Она поджала побелевшие губы и сжимала локоть мужа так, что он чувствовал её поддержку. За ними, хлюпая разбитыми сапогами, брели копачи, которые, когда закончится последний момент прощания с усопшей, закидают старуху Пистимию землёй. Соседи и деревенские жители не пошли проводить старуху в последний путь: они украдкой выглядывали из-за заборов и окон, когда гроб с ведьмой проезжал мимо их изб, часто и со страхом осеняли себя крестом, шепча молитву. Гроб качался на ухабах, и казалось, что старуха сердито стучит костяшками пальцев изнутри: «Тише, проклятые, тише везите!»
Михаил с испугом взглянул на Клавдию:
— Ты сейчас слышала стук? — спросил он тихо у неё, наклонившись к самому её лицу.
Она удивлённо посмотрела на него и мотнула головой.
— Нет, ничего не слышала, — сказала Клава.
— Ну вот же опять стучит, будто изнутри гроба, — сказал он.
— Да полно тебе, Миша! Как она может стучать? Ведь она мёртвая, — горячо зашептала Клавдия.
У покосившейся ограды кладбища Михаил с Клавдией остановились, тяжело дыша. Лошадь, тащившая гроб, замерла понурая и мокрая. Двое здоровых мужиков, уже изрядно принявшие на грудь «для сугреву», как они объяснили, подошли к телеге и, просунув под гроб две верёвки, ловко стащили его с телеги и, надрываясь, понесли к яме. Когда гроб опускали в могилу, все вдруг услышали громкий стук из-под крышки гроба.
— Господи Иисусе! — вскрикнул один из копачей и хотел было перекреститься, но, вспомнив, что руки заняты, сплюнул через плечо.
— Ты гляди, как не хочет ведьма, чтобы её засыпали, — прошептал другой.
Михаил и Клавдия, услышав стук, замерли, побледнев ещё больше.
— Она живая! Мы её хороним живую! — крикнул Михаил и хотел было кинуться в яму, открыть крышку гроба.
— Опомнись, Михаил! Хоть я и уважаю тебя, но ты ведь знаешь, кем была твоя мать? — сказал мужик. — Она теперь неупокоенная, так и будет стучать, рваться наружу. Вам нужно было батюшку пригласить да отпеть её как положено, тогда бы она так не чудила.
— Да мы хотели, но батюшка нам отказал, — сказала Клавдия.
— Ну тогда давайте закапывать её скорее, — сказал копач и, зачерпнув в лопату земли, протянул её Михаилу. Тот, взяв горсть, бросил её на гроб. Его примеру последовала Клавдия. Стуков больше они не слышали...
После похорон Пистимии прошло сорок дней, и однажды вечером Клава, собиравшая на стол ужин, вдруг, зажав рот рукой, выскочила на улицу.
— Клава, ты чего? Что с тобой? — Михаил вышел вслед за женой и увидел, что она стоит возле плетня согнувшись.
— Что с тобой? — Он подбежал к ней, и она, выпрямившись и вытирая рот фартуком, улыбнулась:
— Тяжёлая я, Мишенька. Скоро ребёночек у нас будет. — Она счастливо посмотрела на него, но, не увидев на лице мужа радости, замерла. Улыбка сползла с её лица.
— Ты не рад? Не хочешь этого ребёнка?
А Михаил стоял как громом поражённый, и у него в ушах звучали слова покойной матушки: «Только пусть она больше не беременеет, при родах она умрёт. Я и так сделала что могла, остальное не в моей власти».
— Клава, нужно избавиться от ребёнка, — зашептал Михаил, хватая её за холодные руки.
— Да что ты такое говоришь, Миша? Как избавиться? Это же наш с тобой ребёнок! А вдруг мальчик? Мы ведь мечтали с тобой о сыночке, — уговаривала она.
— Нет, Клава, нет и нет! Не будет этого ребёнка! Я не хочу...
— Поздно, Миша, хотеть или не хотеть. У меня такой срок, что не одна уже бабка не возьмётся ничего делать, — с обидой сказала Клава и, обойдя мужа, пошла в избу.
— Клава, постой! А может, ещё что-то можно сделать? Может, ты неправильно посчитала? Да и почему ты мне не сказала, что тяжёлая? Почему я не знал? — Он вдруг сильно разозлился на жену.
— Не до того тебе было. Ты мать потерял, похороны... не к месту эта новость была, — с обидой в голосе сказала она. — Ты, Миша, как хочешь: можешь собрать вещи и уйти в материну избу, если не хочешь жить со мной, но этот ребёнок родится...
И потянулись страшные дни для Михаила. Каждый день он, глядя на Клаву, будто прощался с ней навсегда. Слова матери гудели в голове похоронным плачем по Клаве. Михаил замкнулся в себе, стал угрюмый и неразговорчивый. Дети жались к нему и, не увидев улыбки на его лице, тихо отходили от него, поняв, что отцу не до них.
— Миша, что с тобой происходит? Почему ты так изменился? Со мной не ласков, если скажешь мне несколько слов — то хорошо, детишек от себя отвадил? Что, что не так?
Но Михаил не мог сказать, что это последние мгновения, которые он проводит с любимой женой. Время бежит неумолимо быстро, и он не может остановить его, продлить жизнь ей.
— В общем, не буду я вам дальше, девчат, говорить, что стало с Клавой. Вы и так поняли, что не пережила она рождение дочери, — печально сказал дед Сафрон. Слова Мишкиной матери сбылись.
— Дедушка Сафрон, а почему из гроба стук раздавался? — спросила Полинка.
— Так неупокоенная она осталась, Пистимия-то, — сказал старик и задумался.
— Да, а вот Любаву жалко. Побоялась она отцу открыться, что в тягости, и сотворила над собой такое. Он ведь Михаил после смерти Клавы совсем одичал. Ни с кем дружбы не водил. Так и не женился, один бобылем жил. Избу Пистимии пришёл заколотил досками. Больше туда и ногой не ступил.
— Дедушка, а от кого Любава ребёночка понесла? — спросила Полинка.
— Да там вообще история запутанная, — махнул рукой старик. — Соседи у них были через дорогу, семья вроде порядочная, а вот сынок — уркач. И вот он, непутёвый, у них с самого детства. От Любавы годков на три старше. В школе абы как учился, Васька его звали. Но с Любавой водился, от мальчишек её защищал, домой вместе со школы ходили. А потом, как подросли, любов у них приключилась. Васька в армию ушёл, а Любава ждать обещалась его. Ждала, честно ждала, думала: придёт Василь из армии — поженятся. Он пришёл, она его встретила радостная такая. Ну и что там... Когда у них что произошло, только отказался на ней Васька жениться. Оказалось, что у него в армии, там, где он служил, любов приключилась с девкой городской. И осталась Любава у разбитого корыта, да ещё и с прикалитком. Вот она ко мне и прибежала за помощью. А я ей отказал — считай, сам в омут её пихнул, — печально рассказывал дед Сафрон. — А помните, я рассказывал, что Пистимия тогда ещё предрекла, что последний ребёнок у Мишки с силой родится? Вот Любава с той силой и родилась. Видать, прокляла она перед смертью Ваську. Женился он, конечно, на городской девке. Перевёз её сюда в деревню. Мало того что они жили меж собой как кошка с собакой, так и дитё у них инвалид родился, мальчишка. Вот такие дела, девчат. — Дед Сафрон уставился в окно.
— Нет, Сафрон, не виноват ты, — сказала Макаровна. Она сидела молча, слушала историю деда, не перебивая. — Не виноват ты. Грех на душу не взял за убийство дитя. А то, что Любава так своей жизнью и своего ребёнка распорядилась, — это уже грех на ней лежит. Перед Богом на суде сама ответ держать будет. А ты не печалься, хорошо, что не согласился, — сказала старушка.
Так они сидели за столом, думая каждый о своём. Пока в комнатке не заплакала Дашутка. Полина, вздрогнув, сорвалась с места и пошла к ребёнку.
— Ты, Макаровна, либо сюда перейди к Полинке, либо к себе её возьми, пока меня не будет, — сказал старик.
— А сам-то ты куда? — спросила Макаровна.
— В лес пойду, в дедову избу. Там побуду, на могилки к своим схожу. Муторно у меня на душе как-то. А девке страшно будет у меня в избе одной. Сама понимать должна... — Он многозначительно посмотрел на неё.
— А, ну да, ну да, — покачала головой старушка. — Да не, мы лучше ко мне пойдём, покуда ты не вернёшься. А там пущай выбирает, у кого жить: хучь у меня, хучь у тебя.
— Ладно, вернусь — там разберёмся, — сказал Сафрон.
---
Татьянка после того, как дед Сафрон отбил её у ведьмы бабки Таси, стала молчаливая и задумчивая. Катерина, присматриваясь к дочери, всё сильнее хмурила брови.
— Петь, ты видишь, как Татьянка переменилась? То была неразговорчивая, а сейчас вообще угрюмая. Что же тогда произошло у них с дедом Сафроном? — донимала она Петра.
— Кать, да отстань ты от дитя! Не болеет же, в школу ходит. Чего тебе ещё надо? — Он недовольно посмотрел на жену. — Ты посмотри, какой она груз на плечах носит!
— Какой груз? — не поняла Катерина.
— Как какой? А что ведьма передала ей, — это, по-твоему, не груз? А ты попробуй поживи так, когда у тебя перед глазами покойники предстают как живые, — сума сойти можно! Я бы так не смог, а дитё наше держится. Так что ты, Кать, отстань от Татьянки, оправится девчонка. Вон и Макаровна говорит, что подрастёт дитё — ей полегче станет.
— Кабы так оно и было, как ты, Петя, говоришь. Только болит у меня сердце: как гляну на неё, а она как старушка сидит. А помнишь, какая хохотушка была? Весёлая, песни пела — не дитё, а радость. А теперь...
А Татьянка после того, как дед Филарет успокоил старуху и не дал той погубить душу девчонки, словно вынырнула из глубокого омута.
Катерина, не выдержав такого состояния дочери, всё же отправилась к деду Сафрону.
— Хозяева! Кто-нибудь дома? — крикнула она, постучав в дверь.
— Входи. Открыто, — отозвался старик.
Катерина вошла в горницу и увидела за столом старика и Макаровну.
— Что-то случилось, Катюша? — испугалась Макаровна. — Как Танюша?
— Вот по этому поводу я к вам и пришла, — ответила бедная мать. — Может, вы хоть как-то повлияете на мою доченьку? Ведь она вас слушается.
— А что с ней не так? — спросил старик.
— Изменилась совсем моя ласточка. Бледная сидит, упрётся в одну точку, я её зову, зову, а она меня не слышит и что-то шепчет себе под нос.
— Не переживай, Катя. Пойдём посмотрим, что с Татьянкой, — сказал старик, пытаясь подняться с лавки.
— Куда ты, неугомонный? — переполошилась Макаровна. — Сам одной ногой недавно в могиле стоял, ещё не оклемался толком. Куда итить собрался? Я сама схожу.
— Не надо, Макаровна. Я знаю, что с девочкой творится. Помогите лучше Полинке собраться да идите к тебе, Макаровна. Ты, Катя, тоже помоги им, со мной не надо итить.
Он тяжело встал с лавки и пошёл в кладовку. Долго его не было, а потом появился, держа в руках какую-то склянку и что-то завернутое в тёмную тряпицу. Никому больше ничего не сказал, накинул дождевик и вышел на улицу.
— Вот неугомонный, — прошептала ему вслед Макаровна...
Продолжение следует...
Спасибо , что дочитали главу до конца.
Дорогие друзья, доброго времени суток! Спасибо Вам за теплые , душевные комментарии. Я рад что Вам нравится читать мои истории. Желаю Вам приятного чтения. С уважением ваш Дракон.